Неточные совпадения
Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью.
Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо,
перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он
был тоже как будто в некотором волнении.
А ныне: на цыпочках ходят, детей унимают: «Семен Захарыч на службе устал, отдыхает, тш!» Кофеем меня
перед службой
поят, сливки кипятят!
В самой же комнате
было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван,
перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый.
Это
была высокая, неуклюжая, робкая и смиренная девка, чуть не идиотка, тридцати пяти лет, бывшая в полном рабстве у сестры своей, работавшая на нее день и ночь, трепетавшая
перед ней и терпевшая от нее даже побои.
— Они самые и есть-с, Вахрушин, Афанасий Иванович, и по просьбе вашей мамаши, которая через них таким же манером вам уже пересылала однажды, они и на сей раз не отказали-с и Семена Семеновича на сих днях уведомили из своих мест, чтобы вам тридцать пять рублев передать-с, во ожидании лучшего-с.
Ну, веришь иль не веришь, Зосимов, этот вопрос
был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно
передали!
— Да вот этот господин, может
быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом,
перед самой болезнью, письмо получил…
Они уже стояли
перед последнею лестницей, рядом с хозяйкиною дверью, и действительно заметно
было снизу, что в каморке Раскольникова свет.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата и ждала дальше. Обе уже
были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько та могла понять и
передать, и исстрадались в недоумении и ожидании.
Вранье
есть единственная человеческая привилегия
перед всеми организмами.
Самым ужаснейшим воспоминанием его
было то, как он оказался вчера «низок и гадок», не по тому одному, что
был пьян, а потому, что ругал
перед девушкой, пользуясь ее положением, из глупо-поспешной ревности, ее жениха, не зная не только их взаимных между собой отношений и обязательств, но даже и человека-то не зная порядочно.
Вместо того в вокзал
был прислан навстречу нам какой-то лакей, с адресом этих нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал
передать, что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру.
Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта
перед дамами,
был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем, это продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.
Пульхерия Александровна взглянула на Соню и слегка прищурилась. Несмотря на все свое замешательство
перед настойчивым и вызывающим взглядом Роди, она никак не могла отказать себе в этом удовольствии. Дунечка серьезно, пристально уставилась прямо в лицо бедной девушки и с недоумением ее рассматривала. Соня, услышав рекомендацию, подняла
было глаза опять, но смутилась еще более прежнего.
Наполеонами и так далее, все до единого
были преступниками, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и
перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может
быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, — стоит
перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг
перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания воды.
Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг вообразилось, что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже бумажка, в которую они
были завернуты с отметкою старухиною рукой, могла как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом вдруг выступить
перед ним неожиданною и неотразимою уликой.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня
был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что
перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел
было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Перед вояжем, который, может
быть, и сбудется, я хочу и с господином Лужиным покончить.
— Ну уж это нет-с. А впрочем, нет, так и нет, так пусть и
будет. А только десять тысяч — прекрасная штука, при случае. Во всяком случае, попрошу
передать сказанное Авдотье Романовне.
— А если я
передам, вы не
будете добиваться свидания личного?
— Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания… ах да! Ведь вот что забыл!
Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах. Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и при мне дело
было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
Тут являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он чувствовал это), и такое-то существо
будет рабски благодарно ему всю жизнь за его подвиг и благоговейно уничтожится
перед ним, а он-то
будет безгранично и всецело владычествовать!..
Затем Раскольников
передал (довольно сухо) разговор свой с Свидригайловым, пропустив о призраках Марфы Петровны, чтобы не вдаваться в излишнюю материю, и чувствуя отвращение заводить какой бы то ни
было разговор, кроме самого необходимого.
— Сперва сказал, что не
передам тебе ничего. Тогда он объявил, что
будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что страсть его к тебе
была блажью и что он теперь ничего к тебе не чувствует… Он не хочет, чтобы ты вышла за Лужина… Вообще же говорил сбивчиво.
Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама
перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо, испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в ее бледное лицо, и даже слезы выступили на глазах… Ей
было и тошно, и стыдно, и сладко… Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком успел он охватить взглядом комнату.
Кабинет его
была комната ни большая, ни маленькая; стояли в ней: большой письменный стол
перед диваном, обитым клеенкой, бюро, шкаф в углу и несколько стульев — всё казенной мебели, из желтого отполированного дерева.
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то
есть у нас в России-с, и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг
перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
Вид этого человека с первого взгляда
был очень странный. Он глядел прямо
перед собою, но как бы никого не видя. В глазах его сверкала решимость, но в то же время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
—
Перед вами за минуточку
был. И все слышал, все, как он вас истязал.
Он находил его в этот раз до небывалого раздражительным и невнимательным, несмотря на то, что он, Андрей Семенович, пустился
было развивать
перед ним свою любимую тему о заведении новой, особой «коммуны».
— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так
было! Это
было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне
было: так и стоять
перед ней? Я ее только отпихнул.
— Во-первых, вы, пожалуйста, извините меня, Софья Семеновна,
перед многоуважаемой вашей мамашей… Так ведь, кажется? Заместо матери приходится вам Катерина-то Ивановна? — начал Петр Петрович, весьма солидно, но, впрочем, довольно ласково. Видно
было, что он имеет самые дружественные намерения.
— Ну-с, так вот и извините меня
перед нею, что я, по обстоятельствам независящим, принужден манкировать и не
буду у вас на блинах… то
есть на поминках, несмотря на милый зов вашей мамаши.
Может
быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною
перед покойником почтить его память «как следует», чтобы знали все жильцы и Амалия Ивановна в особенности, что он
был «не только их совсем не хуже, а, может
быть, еще и гораздо получше-с» и что никто из них не имеет права
перед ним «свой нос задирать».
Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых потому, что он
был единственный «образованный гость» из всех гостей и, «как известно, через два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру», а во-вторых потому, что он немедленно и почтительно извинился
перед нею, что, несмотря на все желание, не мог
быть на похоронах.
Соня поспешила тотчас же
передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать, и употребляя самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно
передать, что он, как только ему
будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине и условиться о том, что можно сделать и предпринять в дальнейшем, и проч. и проч.
Третьего дня я еще и не знал, что он здесь стоит в нумерах, у вас, Андрей Семенович, и что, стало
быть, в тот же самый день, как мы поссорились, то
есть третьего же дня, он
был свидетелем того, как я
передал, в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его Катерине Ивановне несколько денег на похороны.
Вчера вечером, при матери и сестре, и в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что
передал деньги Катерине Ивановне на похороны, а не Софье Семеновне, и что с Софьей Семеновной третьего дня я еще и знаком даже не
был и даже в лицо еще ее не видал.
В раздумье остановился он
перед дверью с странным вопросом: «Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?» Вопрос
был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно.
— Всю эту возню, то
есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете,
были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна
была покойна. Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и
передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.
В одной харчевне,
перед вечером,
пели песни: он просидел целый час, слушая, и помнил, что ему даже
было очень приятно.
Впрочем, он тут же догадался, что и не это одно его тревожит;
было что-то требующее немедленного разрешения, но чего ни осмыслить, ни словами нельзя
было передать.
— Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, — ты бы остался у них провидением. Я, так сказать,
передаю их тебе, Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как ты ее любишь и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она тебя может любить, и даже, может
быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, — надо иль не надо тебе запивать.
Вот что-с; я, может
быть, и очень виноват
перед вами выхожу; я это чувствую-с.
Да, он
был рад, он
был очень рад, что никого не
было, что они
были наедине с матерью. Как бы за все это ужасное время разом размягчилось его сердце. Он упал
перед нею, он ноги ей целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала на этот раз. Она уже давно понимала, что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
Он подошел к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью, на слоновой кости. Это
был портрет хозяйкиной дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела идти в монастырь. С минуту он всматривался в это выразительное и болезненное личико, поцеловал портрет и
передал Дунечке.
Он рассказал до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о том, как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она
была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о том, как приходил и стучался Кох, а за ним студент,
передав все, что они между собой говорили; как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены
были вещи и кошелек.