Неточные совпадения
— Ну, а коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, — коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь
род, то есть человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки,
одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
— Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, — продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, — но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел — и нет! И все прошло! И в результате
одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…
Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки, с серьгами или с чем-то в этом
роде, — он хорошенько не посмотрел; потом четыре небольшие сафьянные футляра.
Одна цепочка была просто завернута в газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден…
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж, что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем
роде только хорош! А прямо-то, во всех-то
родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что за меня тогда совсем с требухой всего-то
одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
— Я бы вот как сделал: я бы взял деньги и вещи и, как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы
одни, и почти нет никого, — огород какой-нибудь или в этом
роде.
Ни до
одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем
роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем!
Огромная масса людей, материал, для того только и существует на свете, чтобы, наконец, чрез какое-то усилие, каким-то таинственным до сих пор процессом, посредством какого-нибудь перекрещивания
родов и пород, понатужиться и породить, наконец, на свет, ну хоть из тысячи
одного, хотя сколько-нибудь самостоятельного человека.
— А что, если там
одни пауки или что-нибудь в этом
роде, — сказал он вдруг.
— Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там
одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом
роде иногда мерещится.
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть
Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего, целый консилиум…
Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.
Неточные совпадения
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и конца не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от
одного конца до другого; прилагательные всех
родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
Из числа многих в своем
роде сметливых предположений было наконец
одно — странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия так велика и обширна, что даже несколько раз выходили и карикатуры, где русский изображен разговаривающим с англичанином.
Дамы тут же обступили его блистающею гирляндою и нанесли с собой целые облака всякого
рода благоуханий:
одна дышала розами, от другой несло весной и фиалками, третья вся насквозь была продушена резедой;
— Послушайте, Афанасий Васильевич, скажите мне, я вас
одного знаю за честного человека, что у вас за страсть защищать всякого
рода мерзавцев?
Мужчины здесь, как и везде, были двух
родов:
одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого
рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге.