Неточные совпадения
— Для чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно
обращаясь к Раскольникову, как будто это
он ему задал вопрос, — для чего не служу? А разве сердце у меня не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм… ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
— Полно, господа, не извольте драться в публичных местах. Вам чего надо? Кто таков? — строго
обратился он к Раскольникову, разглядев
его лохмотья.
— Вас-то мне и надо, — крикнул
он, хватая
его за руку. — Я бывший студент, Раскольников… Это и вам можно узнать, —
обратился он к господину, — а вы пойдемте-ка, я вам что-то покажу…
— Ах, ах, как нехорошо! Ах, стыдно-то как, барышня, стыд-то какой! —
Он опять закачал головой, стыдя, сожалея и негодуя. — Ведь вот задача! —
обратился он к Раскольникову и тут же, мельком, опять оглядел
его с ног до головы. Странен, верно, и
он ему показался: в таких лохмотьях, а сам деньги выдает!
Он обратился к одному из
них.
— Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против
него обиделись и сами не удержались, — продолжал Никодим Фомич, любезно
обращаясь к Раскольникову, — но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел — и нет! И все прошло! И в результате одно только золото сердца!
Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…
— Да помилуйте, капитан, — начал
он весьма развязно,
обращаясь вдруг
к Никодиму Фомичу, — вникните и в мое положение…
— Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников,
обращаясь не
к письмоводителю, а все
к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами
обращаться тоже и
к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно не обращает на
него внимания, — позвольте и мне с своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
— Вы… кто? — продолжал
он допрашивать,
обращаясь к самому артельщику. Но в эту минуту опять отворилась дверь настежь и, немного наклонившись, потому что был высок, вошел Разумихин.
— Это ты, брат, хорошо сделал, что очнулся, — продолжал
он,
обращаясь к Раскольникову.
Ну-с, так я вас не задерживаю, —
обратился он опять
к артельщику, — угодно вам разъяснить вашу надобность?
Настасьюшка? —
обратился он к ней, видя, что тот молчит.
— Вижу, вижу; ну так как же мы теперь себя чувствуем, а? —
обратился Зосимов
к Раскольникову, пристально в
него вглядываясь и усаживаясь
к нему на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
— Эх, досада, сегодня я как раз новоселье справляю, два шага; вот бы и
он. Хоть бы на диване полежал между нами! Ты-то будешь? —
обратился вдруг Разумихин
к Зосимову, — не забудь смотри, обещал.
— Врешь ты, деловитости нет, — вцепился Разумихин. — Деловитость приобретается трудно, а с неба даром не слетает. А мы чуть не двести лет как от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, —
обратился он к Петру Петровичу, — и желание добра есть, хоть и детское; и честность даже найдется, несмотря на то, что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах ходит.
— Не правда ли-с? — продолжал Петр Петрович, приятно взглянув на Зосимова. — Согласитесь сами, — продолжал
он,
обращаясь к Разумихину, но уже с оттенком некоторого торжества и превосходства и чуть было не прибавил: «молодой человек», — что есть преуспеяние, или, как говорят теперь, прогресс, хотя бы во имя науки и экономической правды…
— Надеюсь, что начатое теперь знакомство наше, —
обратился он к Раскольникову, — после вашего выздоровления и ввиду известных вам обстоятельств укрепится еще более… Особенно желаю вам здоровья…
— Это, кажется, о недавнем убийстве старухи чиновницы, — вмешался,
обращаясь к Зосимову, Петр Петрович, уже стоя со шляпой в руке и перчатками, но перед уходом пожелав бросить еще несколько умных слов.
Он, видимо, хлопотал о выгодном впечатлении, и тщеславие перебороло благоразумие.
— Любите вы уличное пение? —
обратился вдруг Раскольников
к одному, уже немолодому, прохожему, стоявшему рядом с
ним у шарманки и имевшему вид фланера.
Раскольников пошел прямо и вышел
к тому углу на Сенной, где торговали мещанин и баба, разговаривавшие тогда с Лизаветой; но
их теперь не было. Узнав место,
он остановился, огляделся и
обратился к молодому парню в красной рубахе, зевавшему у входа в мучной лабаз.
«Довольно! — произнес
он решительно и торжественно, — прочь миражи, прочь напускные страхи, прочь привидения!.. Есть жизнь! Разве я сейчас не жил? Не умерла еще моя жизнь вместе с старою старухой! Царство ей небесное и — довольно, матушка, пора на покой! Царство рассудка и света теперь и… и воли, и силы… и посмотрим теперь! Померяемся теперь! — прибавил
он заносчиво, как бы
обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее. — А ведь я уже соглашался жить на аршине пространства!
Заметив еще при входе, как ослепительно хороша собою Авдотья Романовна,
он тотчас же постарался даже не примечать ее вовсе, во все время визита, и
обращался единственно
к Пульхерии Александровне.
— Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, — сказал Раскольников, приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же просияла, — и уже не по-вчерашнему это говорю, — прибавил
он,
обращаясь к Разумихину и дружески пожимая
его руку.
— Я тоже не знаю, чем
его благодарить, — продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. — Отклонив вопрос денежный, — вы извините, что я об этом упомянул (
обратился он к Зосимову), я уж и не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто не понимаю… и… и
оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.
В первый раз
обращался он к ней после вчерашней размолвки.
— Разве
они так жили? — спросил
он,
обращаясь к сестре.
— Это мне удивительно, — начал
он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не
обращаясь ни
к кому в частности, — ведь
он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у
него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
— Я и вас тоже прошу быть у нас в восемь часов, —
обратилась она
к Разумихину. — Маменька, я
их тоже приглашаю.
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть с
ними рядом. Сообразив это, она до того испугалась, что вдруг опять встала и в совершенном смущении
обратилась к Раскольникову.
— Сейчас, Софья Семеновна, у нас нет секретов, вы не помешаете… Я бы хотел вам еще два слова сказать… Вот что, —
обратился он вдруг, не докончив, точно сорвал,
к Разумихину. — Ты ведь знаешь этого… Как
его!.. Порфирия Петровича?
— Никогда!.. Впрочем, вот уж два года хочу все замок купить, — прибавил
он небрежно. — Счастливые ведь люди, которым запирать нечего? —
обратился он, смеясь,
к Соне.
В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя
их, вдруг как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: «и спросила: господин Раскольников где живет?»
Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова,
к которому
обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил
его.
— А знаешь что? — вдруг
обратился он к Разумихину с плутоватою улыбкой, — я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь? Правда?
— Ты, брат, кажется, надо мной подсмеиваешься? —
обратился он к нему с ловко выделанным раздражением.
— Надоели
они мне очень вчера, —
обратился вдруг Раскольников
к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, — я и убежал от
них квартиру нанять, чтоб
они меня не сыскали, и денег кучу с собой захватил. Вон господин Заметов видел деньги-то. А что, господин Заметов, умен я был вчера али в бреду, разрешите-ка спор!
— А может, я где-нибудь клад нашел, а ты не знаешь? Вот я вчера и расщедрился… Вон господин Заметов знает, что я клад нашел!.. Вы извините, пожалуйста, —
обратился он со вздрагивающими губами
к Порфирию, — что мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
— Вот как-с… так полюбопытствовал. Извините-с. Но позвольте, —
обращаюсь к давешнему, — ведь
их не всегда же казнят; иные напротив…
— Фу! перемешал! — хлопнул себя по лбу Порфирий. — Черт возьми, у меня с этим делом ум за разум заходит! —
обратился он, как бы даже извиняясь,
к Раскольникову, — нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто
их, в восьмом часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже могли бы сказать… совсем перемешал!
— Надеюсь, путешествие прошло благополучно? — официально
обратился он к Пульхерии Александровне.
Сын ваш, —
обратился он к Пульхерии Александровне, — вчера, в присутствии господина Рассудкина (или… кажется, так? извините, запамятовал вашу фамилию, — любезно поклонился
он Разумихину), обидел меня искажением мысли моей, которую я сообщил вам тогда в разговоре частном, за кофеем, именно что женитьба на бедной девице, уже испытавшей жизненное горе, по-моему, повыгоднее в супружеском отношении, чем на испытавшей довольство, ибо полезнее для нравственности.
— Стыдно, Родя, — сказала Дуня. — Петр Петрович, подите вон! —
обратилась она
к нему, побледнев от гнева.
— Я сейчас приду! — крикнул
он,
обращаясь к помертвевшей Пульхерии Александровне, и выбежал из комнаты.
Она так на
него и накинулась, посадила
его за стол подле себя по левую руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно укоренился в эти последние два дня, беспрерывно
обращалась к Раскольникову и полушепотом спешила излить перед
ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
Амалия Ивановна! —
обратилась она вдруг
к ней почти вслух, — если на случай покрадут ваши ложки, то я вам за
них не отвечаю, предупреждаю заранее!
Ха-ха-ха! — залилась она,
обращаясь опять
к Раскольникову, опять кивая
ему на хозяйку и радуясь своей выходке.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в
нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно,
он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом
обратилась она
к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно,
им бы честь сделал, принимая
их, и то разве только по неистощимой своей доброте.
— Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с
ним слишком строга была, — продолжала она,
обращаясь к Раскольникову. — А ведь это не так!
Он меня уважал,
он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так
его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет
его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: «приласкаешь, а
он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь и удержать можно было.
Софья Ивановна, — продолжал
он,
обращаясь прямо
к чрезвычайно удивленной и уже заранее испуганной Соне, — со стола моего, в комнате друга моего, Андрея Семеновича Лебезятникова, тотчас же вслед за посещением вашим, исчез принадлежавший мне государственный кредитный билет сторублевого достоинства.
Затем я вас проводил до дверей, — все в том же, с вашей стороны, смущении, — после чего, оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с
ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел, я же снова
обратился к столу, с лежавшими на
нем деньгами, с целью, сосчитав
их, отложить, как и предполагал я прежде, особо.
Да послужит же, мадемуазель, теперешний стыд вам уроком на будущее, —
обратился он к Соне, — а я дальнейшее оставлю втуне и, так и быть, прекращаю.