Неточные совпадения
«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. —
Ну пусть и с того тоже возьмет, да
и отпустит с ним девочку, тем
и кончится…
И чего я ввязался тут помогать?
Ну мне ль помогать? Имею ль я право помогать? Да
пусть их переглотают друг друга живьем, — мне-то чего?
И как я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?»
— Это
пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта:
ну, значит, Кох да Пестряков
и убили! Вот ведь их логика.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею
и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «
Пусть так
и остается!
Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
—
И прекрасно, Дунечка.
Ну, уж как вы там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, — так уж
пусть и будет. А мне
и самой легче: не люблю притворяться
и лгать; лучше будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!
— А насчет этих клубов, Дюссотов, [Дюссо (Dussot) — владелец известного в Петербурге ресторана.] пуантов этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу —
ну, это
пусть будет без нас, — продолжал он, не заметив опять вопроса. — Да
и охота шулером-то быть?
—
Ну уж это нет-с. А впрочем, нет, так
и нет, так
пусть и будет. А только десять тысяч — прекрасная штука, при случае. Во всяком случае, попрошу передать сказанное Авдотье Романовне.
— Родька… Видишь…
Ну… Ах, черт! А ты-то куда хочешь отправиться? Видишь: если все это секрет, то
пусть! Но я… я узнаю секрет…
И уверен, что непременно какой-нибудь вздор
и страшные пустяки
и что ты один все
и затеял. А впрочем, ты отличнейший человек! Отличнейший человек!..
—
Ну, ей-богу же, нет! — хохоча, отвечал Свидригайлов, — а впрочем, не спорю,
пусть и фанфарон; но ведь почему же
и не пофанфаронить, когда оно безобидно.
Он малый, говорят, рассудительный (что
и фамилия его показывает, семинарист, должно быть),
ну так
пусть и бережет вашу сестру.
Ну и пусть, я тоже не стану дотрогиваться, но, однако, позволю себе лишь заметить, что если чистая и высоконравственная особа, какова бесспорно и есть высокоуважаемая госпожа Верховцева, если такая особа, говорю я, позволяет себе вдруг, разом, на суде, изменить первое свое показание, с прямою целью погубить подсудимого, то ясно и то, что это показание ее было сделано не беспристрастно, не хладнокровно.
— Да, да, это прекрасно,
ну и пусть подает лекарство и что нужно; не о том речь, — я вас, та soeur, [сестра (фр.).] спрашиваю, зачем она здесь, когда говорят о семейном деле, да еще голос подымает? Можно думать после этого, что она делает одна, а потом жалуетесь. Эй, карету!
— Господь пречистыми устами своими повелел верным иметь не только чистоту голубину, но и мудрость змеину, — сказала на то Манефа. —
Ну и пусть их, наши рекомые столпы правоверия, носят мудрость змеину — то на пользу христианства… Да сами-то змиями-губителями зачем делаются?.. Пребывали бы в незлобии и чистоте голубиной… Так нет!.. Вникни, друг, в слова мои, мудрость в них. Не моя мудрость, а Господня и отец святых завещание. Ими заповеданное слово говорю тебе. Не мне верь, святых отцов послушай.
— Да что ты… Полно!.. Господь с тобой, Яким Прохорыч, — твердил Патап Максимыч, удерживая паломника за руку. — Ведь он богатый мельник, — шутливо продолжал Чапурин, — две мельницы у него есть на море, на окияне. Помол знатный: одна мелет вздор, другая чепуху…
Ну и пусть его мелют… Тебе-то что?
Неточные совпадения
—
Ну, так
и пусть думает, что горелка.
Ну,
пусть бы так; но он положил ему жалованье, как мастеровому, совершенно по-немецки: по десяти рублей в месяц,
и заставлял его расписываться в книге.
—
Ну,
пусть эти «некоторые»
и переезжают. А я терпеть не могу никаких перемен! Это еще что, квартира! — заговорил Обломов. — А вот посмотрите-ка, что староста пишет ко мне. Я вам сейчас покажу письмо… где бишь оно? Захар, Захар!
—
Ну, все равно,
пусть вымоют: может быть, наденете когда-нибудь… к свадьбе! — досказала она, усмехаясь
и захлопывая дверь.
—
Ну,
пусть бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она
и без того моя. Я уеду,
и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной
и женщиной или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с одной стороны дружба, с другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?