Неточные совпадения
Но останавливаться на лестнице,
слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто
не видал.
— Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого человека
не было. Говорят: «долг, совесть», — я ничего
не хочу говорить против долга и совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос.
Слушай!
— Ну,
слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого
не знаю, кто бы помог… начать… потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу, что ничего мне
не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
— Я сам слышал… я
не спал… я сидел, — еще робче проговорил он. — Я долго
слушал… Приходил надзирателя помощник… На лестницу все сбежались, из всех квартир…
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как же
не в понятии? А впрочем, я теперь замечаю, что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и
слушать.
„А слышал, говорю, что вот то и то, в тот самый вечер и в том часу, по той лестнице, произошло?“ — „Нет, говорит,
не слыхал“, — а сам
слушает, глаза вытараща, и побелел он вдруг, ровно мел.
—
Слушай, Разумихин, — начал тихо и, по-видимому, совершенно спокойно Раскольников, — неужель ты
не видишь, что я
не хочу твоих благодеяний?
Он
слушал, что говорила мамаша с сестрицей, надув губки, выпучив глазки и
не шевелясь, точь-в-точь как обыкновенно должны сидеть все умные мальчики, когда их раздевают, чтоб идти спать.
—
Слушай, — поспешил Раскольников, — я пришел только сказать, что ты заклад выиграл и что действительно никто
не знает, что с ним может случиться. Войти же я
не могу: я так слаб, что сейчас упаду. И потому здравствуй и прощай! А завтра ко мне приходи…
Рассказ его жадно
слушали; но когда он думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что для них он как будто еще и
не начинал.
— Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня поправляет… Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату?
Послушайте, вы говорите, он
не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими… слабостями?..
Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.
— Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним
не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала
слушать.
— То есть
не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он
слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса
не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе,
не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты
не преувеличил, видишь…
—
Не совсем так, это правда, — тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь, по обыкновению. — Видишь, Родион:
слушай и скажи свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь… Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше
не допускается, — и ничего!..
Через четверть часа все были в самом оживленном разговоре. Даже Раскольников хоть и
не разговаривал, но некоторое время внимательно
слушал. Ораторствовал Разумихин.
— Ох, нет!.. Бог этого
не попустит! — вырвалось, наконец, из стесненной груди у Сони. Она
слушала, с мольбой смотря на него и складывая в немой просьбе руки, точно от него все и зависело.
— Я
не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, — как-то дико произнес он и отошел к окну. —
Слушай, — прибавил он, воротившись к ней через минуту, — я давеча сказал одному обидчику, что он
не стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее рядом с тобою.
Она было остановилась, быстро подняла было на негоглаза, но поскорей пересилила себя и стала читать далее. Раскольников сидел и
слушал неподвижно,
не оборачиваясь, облокотясь на стол и смотря в сторону. Дочли до 32-го стиха.
Раскольников молчал,
слушал и наблюдал, все еще гневно нахмурившись. Он, впрочем, сел, но
не выпуская из рук фуражки.
Раскольников сел, дрожь его проходила, и жар выступал во всем теле. В глубоком изумлении, напряженно
слушал он испуганного и дружески ухаживавшего за ним Порфирия Петровича. Но он
не верил ни единому его слову, хотя ощущал какую-то странную наклонность поверить. Неожиданные слова Порфирия о квартире совершенно его поразили. «Как же это, он, стало быть, знает про квартиру-то? — подумалось ему вдруг, — и сам же мне и рассказывает!»
— Я-то в уме-с, а вот вы так… мошенник! Ах, как это низко! Я все
слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор оно
не совсем логично… Но для чего вы все это сделали —
не понимаю.
Соня
слушала с напряжением, но как будто тоже
не все понимала, точно просыпалась от обморока.
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. —
Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что
не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я
не вошь был, то пришел ли бы я к тебе?
Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
— Да что вы, Родион Романыч, такой сам
не свой? Право!
Слушаете и глядите, а как будто и
не понимаете. Вы ободритесь. Вот дайте поговорим: жаль только, что дела много и чужого и своего… Эх, Родион Романыч, — прибавил он вдруг, — всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с… Прежде всего!
—
Слушай, — начал он решительно, — мне там черт с вами со всеми, но по тому, что я вижу теперь, вижу ясно, что ничего
не могу понять; пожалуйста,
не считай, что я пришел допрашивать.
Сам теперь все открывай, все ваши секреты, так я еще и слушать-то, может быть,
не стану, плюну и уйду.
Собралась к тебе; Авдотья Романовна стала удерживать;
слушать ничего
не хочет: «Если он, говорит, болен, если у него ум мешается, кто же ему поможет, как
не мать?» Пришли мы сюда все, потому
не бросать же нам ее одну.
Я, знаете, труслив-с, поехал намедни к Б—ну, — каждого больного minimum по получасу осматривает; так даже рассмеялся, на меня глядя: и стукал, и
слушал, — вам, говорит, между прочим, табак
не годится; легкие расширены.
Дух у него захватило, и он
не докончил. Он
слушал в невыразимом волнении, как человек, насквозь его раскусивший, от самого себя отрекался. Он боялся поверить и
не верил. В двусмысленных еще словах он жадно искал и ловил чего-нибудь более точного и окончательного.
— Вы, Порфирий Петрович, пожалуйста,
не заберите себе в голову, — с суровою настойчивостью произнес Раскольников, — что я вам сегодня сознался. Вы человек странный, и
слушал я вас из одного любопытства. А я вам ни в чем
не сознался… Запомните это.
Ну… ну
слушайте… ну, поедемте к моей невесте… только
не сейчас!
Неточные совпадения
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй,
послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а
не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо
не готово.
Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать:
не содержится ли нем какого-нибудь донесения или просто переписки.
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте
не отправил куды-нибудь подальше.
Слушайте: эти дела
не так делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и того… как там следует — чтобы и уши
не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
Хлестаков.
Послушай, любезный, там мне до сих пор обеда
не приносят, так, пожалуйста, поторопи, чтоб поскорее, — видишь, мне сейчас после обеда нужно кое-чем заняться.
Я раз
слушал его: ну, покамест говорил об ассириянах и вавилонянах — еще ничего, а как добрался до Александра Македонского, то я
не могу вам сказать, что с ним сделалось.