Неточные совпадения
— Пашенькой зовет!
Ах ты рожа хитростная! — проговорила ему вслед Настасья; затем отворила дверь и стала подслушивать, но
не вытерпела и сама побежала вниз. Очень уж ей интересно было узнать, о чем он говорит там с хозяйкой; да и вообще видно было, что она совсем очарована Разумихиным.
Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, — когда я…
ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас спросила: «
Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла бы иглу да сейчас бы и заштопала, как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
— Дунечка, ты тоже вспыльчива, перестань, завтра… Разве ты
не видишь… — перепугалась мать, бросаясь к Дуне. —
Ах, уйдемте уж лучше!
—
Ах, Дунечка, бог его знает, придет ли! И как я могла решиться оставить Родю!.. И совсем, совсем
не так воображала его найти! Как он был суров, точно он нам
не рад…
— Скажите, скажите мне, как вы думаете…
ах, извините, я еще до сих пор
не знаю вашего имени? — торопилась Пульхерия Александровна.
—
Ах, боже мой, ведь я совсем, совсем
не таким его ожидала встретить, Дмитрий Прокофьич.
—
Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь
не спала! — вскричала бедная женщина.
— Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом… подошла ко мне, взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это?
Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще
не знаете: Марфа Петровна умерла!
—
Ах,
не знаете? А я думала, вам все уже известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам уже все известно. Я вас как за родного считаю…
Не осердитесь, что так говорю.
Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли?
—
Ах, Родя, ведь это все только до двух часов было. Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда
не ложились.
—
Ах, Родя, ты
не поверишь, — подхватила она вдруг, спеша ответить на его замечание, — как мы с Дунечкой вчера были… несчастны!
—
Ах, друг мой, да я
не знала, о чем уж и заговорить, — вырвалось у Пульхерии Александровны.
—
Ах, что ты, Дуня!
Не сердись, пожалуйста, Родя… Зачем ты, Дуня! — заговорила в смущении Пульхерия Александровна, — это я, вправду, ехала сюда, всю дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг другу… и так была счастлива, что и дороги
не видала! Да что я! Я и теперь счастлива… Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива, что тебя вижу, Родя…
— Ее-то? Теперь?
Ах да… вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том свете… и так давно. Да и все-то кругом точно
не здесь делается…
— Прощай, Родя, то есть до свиданья;
не люблю говорить «прощай». Прощай, Настасья…
ах, опять «прощай» сказала!..
—
Ах нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, — с особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, — и если б сам бог, кажется,
не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так и пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, — прибавила она, рекомендуя его Лужину.
—
Ах, Петр Петрович, вы
не поверите, до какой степени вы меня теперь испугали! — продолжала Пульхерия Александровна. — Я его всего только два раза видела, и он мне показался ужасен, ужасен! Я уверена, что он был причиною смерти покойницы Марфы Петровны.
— Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, — вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали!
Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы
не брать только у этого, пока сам
не догадается.
— Ее? Да ка-а-ак же! — протянула Соня жалобно и с страданием сложив вдруг руки. —
Ах! вы ее… Если б вы только знали. Ведь она совсем как ребенок… Ведь у ней ум совсем как помешан… от горя. А какая она умная была… какая великодушная… какая добрая! Вы ничего, ничего
не знаете…
ах!
— Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего
не знаете… Это такая несчастная,
ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого
не сделает. Она сама
не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
—
Ах, нет,
не говорите так!..
— А вам разве
не жалко?
Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали, еще ничего
не видя. А если бы вы все-то видели, о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала.
Ах, как теперь, целый день вспоминать было больно!
—
Ах, что вы, что вы! Этого-то уж
не может быть! — и лицо Сони искривилось страшным испугом.
— Я-то в уме-с, а вот вы так… мошенник!
Ах, как это низко! Я все слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор оно
не совсем логично… Но для чего вы все это сделали —
не понимаю.
— А я думал, вы опять закричите: «
Ах,
не говорите, перестаньте!» — засмеялся Раскольников, но как-то с натугой.
Ну да, как
не так! was willst du mehr, — выдумает же, болван!..
Ах да, вот еще...
Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (
ах, извините, я
не то хотел… но ведь
не все ли равно, если выражается то же понятие?), одним словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать и вы (
ах, черт, опять морщитесь…), я и решился предложить ей все мои деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург.
—
Ах, Авдотья Романовна, теперь все помутилось, то есть, впрочем, оно и никогда в порядке-то особенном
не было.
— Ну, вот и ты! — начала она, запинаясь от радости. —
Не сердись на меня, Родя, что я тебя так глупо встречаю, со слезами: это я смеюсь, а
не плачу. Ты думаешь, я плачу? Нет, это я радуюсь, а уж у меня глупая привычка такая: слезы текут. Это у меня со смерти твоего отца, от всего плачу. Садись, голубчик, устал, должно быть, вижу.
Ах, как ты испачкался.
— Опять я!
Не гляди на меня, дуру!
Ах, господи, да что ж я сижу, — вскричала она, срываясь с места, — ведь кофей есть, а я тебя и
не потчую! Вот ведь эгоизм-то старушечий что значит. Сейчас, сейчас!
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «
Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. //
Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. //
Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«
Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь…
ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь
не ранен? // Зачем
не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я
не лежу в параличе? // Зачем
не чувствую в плече // Хоть ревматизма? —
ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..