Неточные совпадения
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только
шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось,
что он не знал, куда деться от тоски своей.
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов оказался гораздо слабее ногами,
чем в речах, и крепко оперся на молодого человека.
Идти было шагов двести — триста. Смущение и страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения
к дому.
Путь же взял он по направлению
к Васильевскому острову через В—й проспект, как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему,
шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух с собою,
чем очень удивлял прохожих.
Тяжело за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю,
что сестра моя скорее в негры
пойдет к плантатору или в латыши
к остзейскому немцу,
чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но
чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так
что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то
что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно,
что я
пошел к Разумихину…»
Вопрос, почему он
пошел теперь
к Разумихину, тревожил его больше,
чем даже ему самому казалось; с беспокойством отыскивал он какой-то зловещий для себя смысл в этом, казалось бы, самом обыкновенном поступке.
— Да
что вы так смотрите, точно не узнали? — проговорил он вдруг тоже со злобой. — Хотите берите, а нет — я
к другим
пойду, мне некогда.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть,
что он бросил бы все и тотчас
пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения
к тому,
что он сделал.
Ни за
что на свете не
пошел бы он теперь
к сундуку и даже в комнаты.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений,
к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили,
что он едва двигался. Пот
шел из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
А Кох, так тот, прежде
чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно без четверти восемь от него
к старухе наверх
пошел.
Он
пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?» И хотя он чувствовал,
что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. —
Что это, да никак я
к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто
шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня…
что к нему после того на другой день
пойду, ну
что ж, и
пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
Удар кнута так разозлил его,
что он отскочил
к перилам (неизвестно почему он
шел по самой середине моста, где ездят, а не ходят), злобно заскрежетал и защелкал зубами.
«Где это, — подумал Раскольников,
идя далее, — где это я читал, как один приговоренный
к смерти, за час до смерти, говорит или думает,
что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить,
чем сейчас умирать!
— А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и
идут они сюда
к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры,
что отдай ты мне все, да и мало!
— Поля! — крикнула Катерина Ивановна, — беги
к Соне, скорее. Если не застанешь дома, все равно, скажи,
что отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же
шла сюда… как воротится. Скорей, Поля! На, закройся платком!
Выражение лица ее всегда было более серьезное,
чем веселое, вдумчивое; зато как же
шла улыбка
к этому лицу, как же
шел к ней смех, веселый, молодой, беззаветный!
— Отнюдь не в часть и непременно
к Порфирию! — крикнул в каком-то необыкновенном волнении Разумихин. — Ну, как я рад! Да
чего тут,
идем сейчас, два шага, наверно застанем!
Он поджидал Соню; он видел,
что они прощались и
что Соня
пойдет сейчас куда-то
к себе.
Он
пошел к нему через улицу, но вдруг этот человек повернулся и
пошел как ни в
чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида,
что звал его.
— Извините,
что вас перерву, сделайте одолжение: нельзя ли сократить и перейти прямо
к цели вашего посещения. Я тороплюсь, мне надо
идти со двора…
«И многие из иудеев пришли
к Марфе и Марии утешать их в печали о брате их. Марфа, услыша,
что идет Иисус,
пошла навстречу ему; Мария же сидела дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: господи! если бы ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю,
что чего ты попросишь у бога, даст тебе бог».
«Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе,
что если будешь веровать, увидишь
славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи
к небу и сказал: отче, благодарю тебя,
что ты услышал меня. Я и знал,
что ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили,
что ты
послал меня. Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь!
иди вон. И вышел умерший...
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и
к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя
пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович,
что у нас, то есть у нас в России-с, и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
— Нет, не от меня! Но я знал,
что он
к вам
пошел и зачем
пошел, — резко ответил Раскольников.
Действительно, все было приготовлено на
славу: стол был накрыт даже довольно чисто, посуда, вилки, ножи, рюмки, стаканы, чашки, все это, конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов, но все было
к известному часу на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя,
что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном платье.
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно,
что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение!
Идя к Соне, он чувствовал,
что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг теперь, когда все сердце ее обратилось
к нему, он вдруг почувствовал и сознал,
что он стал беспримерно несчастнее,
чем был прежде.
Ах да: она говорит и кричит,
что так как ее все теперь бросили, то она возьмет детей и
пойдет на улицу, шарманку носить, а дети будут петь и плясать, и она тоже, и деньги собирать, и каждый день под окно
к генералу ходить…
— Вот с этакими-то глупейшими, чисто физическими немощами, зависящими от какого-нибудь заката солнца, и удержись сделать глупость. Не то
что к Соне, а
к Дуне
пойдешь! — пробормотал он ненавистно.
Вы, конечно, уж это знаете; да и самому мне известно,
что он
к вам потом заходил; но то,
что вы тогда предположили, того не было: ни за кем я не
посылал и ни в
чем еще я тогда не распорядился.
Главное, главное в том,
что все теперь
пойдет по-новому, переломится надвое, — вскричал он вдруг, опять возвращаясь
к тоске своей, — все, все, а приготовлен ли я
к тому?
Дуня из этого свидания по крайней мере вынесла одно утешение,
что брат будет не один:
к ней, Соне,
к первой пришел он со своею исповедью; в ней искал он человека, когда ему понадобился человек; она же и
пойдет за ним, куда
пошлет судьба.
—
Что ты! Ты куда? Оставайся, оставайся! Я один, — вскричал он в малодушной досаде и, почти озлобившись,
пошел к дверям. — И
к чему тут целая свита! — бормотал он, выходя.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался
к ней,
к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. //
Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так
пойдем же». Князь подходит //
К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И
что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? //
Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме //
К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. //
Пошли же внука своего». —
Когда приходил
к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило,
что мужик
шел пьянствовать.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он
идет, на вечер ли
к какому-нибудь своему брату или прямо
к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о
чем будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.