Неточные совпадения
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по
тому одному,
как они были запылены, видно было, что
до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
Любопытно бы разъяснить еще одно обстоятельство:
до какой степени они обе были откровенны друг с дружкой в
тот день и в
ту ночь и во все последующее время?
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом
до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник,
как Пушкин или Тургенев.
И если бы даже случилось когда-нибудь так, что уже все
до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений не оставалось бы уже более никаких, —
то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего,
как от нелепости, чудовищности и невозможности.
По убеждению его выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят
до высшего своего момента незадолго
до совершения преступления; продолжаются в
том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же
как проходит всякая болезнь.
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки,
как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно,
до того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты,
то он бы убежал от нее.
А между
тем ни под
каким видом не смел он очень прибавить шагу, хотя
до первого поворота шагов сто оставалось.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к
тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем,
как песчинка. Но все эти мучения
до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
Письмоводитель смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а вместе с
тем и некоторого торжества,
как на новичка, которого только что начинают обстреливать: «Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?» Но
какое,
какое было ему теперь дело
до заемного письма,
до взыскания!
Не
то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями,
как давеча, но даже с чем бы
то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики,
то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в
каком случае жизни; он никогда еще
до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
И без
того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают,
как будто им и дело только
до него.
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель,
то каким же образом ты
до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это
как же?»
Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам ему отпер. Месяца четыре,
как они не видались. Разумихин сидел у себя в истрепанном
до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.
А только
как, например, довести
до того, чтоб она тебе обеда смела не присылать?
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь
как сначала они забрали и заподозрили этих,
как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу!
Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще
до болезни случилось, ровно накануне
того,
как ты в обморок в конторе упал, когда там про это рассказывали…
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал,
как один приговоренный к смерти, за час
до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, —
то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Неподвижное и серьезное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять
тем же нервным хохотом,
как давеча,
как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя. И в один миг припомнилось ему
до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью, с топором, запор прыгал, они за дверью ругались и ломились, а ему вдруг захотелось закричать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя
до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг
как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С
того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный,
как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы
до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же,
как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так чего уж тут про прощение говорить! И
то простила!
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих за руки и минуты две молча всматривался
то в
ту,
то в другую. Мать испугалась его взгляда. В этом взгляде просвечивалось сильное
до страдания чувство, но в
то же время было что-то неподвижное, даже
как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
— Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И
как он говорил с тобою, Дуня! — сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы прочитать всю ее мысль и уже вполовину утешенная
тем, что Дуня же и защищает Родю, а стало быть, простила его. — Я уверена, что он завтра одумается, — прибавила она, выпытывая
до конца.
Ты
до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю,
как ты можешь быть при всем этом хорошим и даже самоотверженным лекарем.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло
до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына),
то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну
как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала,
как могла она сесть с ними рядом. Сообразив это, она
до того испугалась, что вдруг опять встала и в совершенном смущении обратилась к Раскольникову.
Дойдя
до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по
той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя
до поворота,
как раз и она повернула в эту же улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на
ту сторону, по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Но едва только он успел принять серьезный вид и что-то пробормотать — вдруг,
как бы невольно, взглянул опять на Разумихина и тут уже не мог выдержать: подавленный смех прорвался
тем неудержимее, чем сильнее
до сих пор сдерживался.
Порфирий Петрович,
как только услышал, что гость имеет
до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с
тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно если
то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Но почти в
ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен,
как будто неожиданная и тревожная мысль поразила его. Беспокойство его увеличивалось. Они дошли уже
до входа в нумера Бакалеева.
— Мне кажется, особенно тревожиться нечего, ни вам, ни Авдотье Романовне, конечно, если сами не пожелаете входить в
какие бы
то ни было с ним отношения. Что
до меня касается, я слежу и теперь разыскиваю, где он остановился…
—
Как! — вспыхнула Дуня, — я ставлю ваш интерес рядом со всем, что
до сих пор было мне драгоценно в жизни, что
до сих пор составляло всю мою жизнь, и вдруг вы обижаетесь за
то, что я даю вам мало цены!
— Вы написали, — резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь к Лужину, — что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного,
как это действительно было, а его дочери (которой
до вчерашнего дня никогда не видал). Вы написали это, чтобы поссорить меня с родными, и для
того прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете. Все это сплетня и низость.
— Извините, сударь, — дрожа со злости, ответил Лужин, — в письме моем я распространился о ваших качествах и поступках единственно в исполнении
тем самым просьбы вашей сестрицы и мамаши описать им:
как я вас нашел и
какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается
до означенного в письме моем,
то найдите хоть строчку несправедливую,
то есть что вы не истратили денег и что в семействе
том, хотя бы и несчастном, не находилось недостойных лиц?
Может быть, много раз и серьезно обдумывала она в отчаянии,
как бы разом покончить, и
до того серьезно, что теперь почти и не удивилась предложению его.
Нет, нет, быть
того не может! — восклицал он,
как давеча Соня, — нет, от канавы удерживала ее
до сих пор мысль о грехе, и они,
те…
Что же касается
до Софьи Семеновны лично,
то в настоящее время я смотрю на ее действия
как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь, на нее глядя!
Затем я вас проводил
до дверей, — все в
том же, с вашей стороны, смущении, — после чего, оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел, я же снова обратился к столу, с лежавшими на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить,
как и предполагал я прежде, особо.
Я
до того не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек, что именно помню,
как по этому поводу мне тотчас же тогда в голову вопрос пришел, именно в
то время,
как я вас благодарил и руку вам жал.
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу.
Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и
до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла,
как призрак. Это было не
то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что
та минута пришла.
О
том,
какие это были слухи и от кого и когда… и по
какому поводу, собственно,
до вас дело дошло, — тоже, я думаю, лишнее.
Раскольников
до того устал за все это время, за весь этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе
как только одним решением: «Тогда я убью его», — подумал он в холодном отчаянии.
Нечего подробничать о
том,
как выкупила меня тогда Марфа Петровна; знаете ли,
до какой степени одурманения может иногда полюбить женщина?
Судите же,
до какой степени я обязан после
того благодарить покойницу Марфу Петровну за
то, что она наговорила вашей сестрице обо мне столько таинственного и любопытного.
Но кончилось все катастрофой, вам уже известною, и сами можете судить,
до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, — что, в сущности, было бы
то же самое, что и я предлагал.
—
Как хотите, только я-то вам не товарищ; а мне что! Вот мы сейчас и дома. Скажите, я убежден, вы оттого на меня смотрите подозрительно, что я сам был настолько деликатен и
до сих пор не беспокоил вас расспросами… вы понимаете? Вам показалось это дело необыкновенным; бьюсь об заклад, что так! Ну вот и будьте после
того деликатным.
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже не
до улыбки. Сердце его стукало, и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня не успела заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о
том, что она боится его,
как ребенок, и что он так для нее страшен.
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно
то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще
до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и
как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
Весь этот вечер
до десяти часов он провел по разным трактирам и клоакам, переходя из одного в другой. Отыскалась где-то и Катя, которая опять пела другую лакейскую песню, о
том,
как кто-то, «подлец и тиран...
Стены имели вид
как бы сколоченных из досок с обшарканными обоями,
до того уже пыльными и изодранными, что цвет их (желтый) угадать еще можно было, но рисунка уже нельзя было распознать никакого.
Он рассказал
до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о
том,
как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о
том,
как приходил и стучался Кох, а за ним студент, передав все, что они между собой говорили;
как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки;
как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек.
По крайней мере, он мог бы злиться на свою глупость,
как и злился он прежде на безобразные и глупейшие действия свои, которые довели его
до острога. Но теперь, уже в остроге, на свободе, он вновь обсудил и обдумал все прежние свои поступки и совсем не нашел их так глупыми и безобразными,
как казались они ему в
то роковое время, прежде.