Неточные совпадения
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги,
и хотя вы
и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь,
и что сверх
того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!),
то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово»,
то есть все это, я вам
скажу, взяла
да и выдумала,
и не
то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это,
да никак я к Разумихину сам пришел! Опять
та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел,
да сюда зашел? Все равно;
сказал я… третьего дня… что к нему после
того на другой день пойду, ну что ж,
и пойду! Будто уж я
и не могу теперь зайти…»
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет
тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел,
и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел
и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не
сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить,
да посовестился.
— Чтой-то вы уж совсем нас во власть свою берете, Петр Петрович. Дуня вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела.
Да и пишете вы мне, точно приказываете. Неужели ж нам каждое желание ваше за приказание считать? А я так вам напротив
скажу, что вам следует теперь к нам быть особенно деликатным
и снисходительным, потому что мы все бросили
и, вам доверясь, сюда приехали, а стало быть,
и без
того уж почти в вашей власти состоим.
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она
и сама была как безумная
и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в
то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать
и сестру. Зачем? Что было?
И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу
и говорил… говорил (
да, он ясно это
сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
— Да-с, желаю-с, окончательно вам скажу-с, — продолжал он, слегка, дружески, взявши за руку Раскольникова, немного повыше локтя, — окончательно скажу-с: наблюдайте вашу болезнь. К
тому же вот к вам
и фамилия теперь приехала; об ней-то попомните. Покоить вам
и нежить их следует, а вы их только пугаете…
— Я все слышал
и все видел, —
сказал он, особенно упирая на последнее слово. — Это благородно,
то есть я хотел
сказать, гуманно! Вы желали избегнуть благодарности, я видел!
И хотя, признаюсь вам, я не могу сочувствовать, по принципу, частной благотворительности, потому что она не только не искореняет зла радикально, но даже питает его еще более,
тем не менее не могу не признаться, что смотрел на ваш поступок с удовольствием, —
да,
да, мне это нравится.
— Всю эту возню,
то есть похороны
и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам
сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов
и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше
и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна.
Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы
и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так
и употребил.
Я тебя просто за пьяного
и принимал,
да ты
и был пьян», — ну, что я вам тогда на это
скажу,
тем паче что ваше-то еще правдоподобнее, чем его, потому что в его показании одна психология, — что его рылу даже
и неприлично, — а вы-то в самую точку попадаете, потому что пьет, мерзавец, горькую
и слишком даже известен.
А Ресслих эта шельма, я вам
скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу
и уеду, а жена ей достанется, она ее
и пустит в оборот; в нашем слою
то есть,
да повыше.
— Во-первых, этого никак нельзя
сказать на улице; во-вторых, вы должны выслушать
и Софью Семеновну; в-третьих, я покажу вам кое-какие документы… Ну
да, наконец, если вы не согласитесь войти ко мне,
то я отказываюсь от всяких разъяснений
и тотчас же ухожу. При этом попрошу вас не забывать, что весьма любопытная тайна вашего возлюбленного братца находится совершенно в моих руках.
Конечно, странно, что он весь мокрый, но англичане, например,
и того эксцентричнее,
да и все эти высшего тона не смотрят на
то, что о них
скажут,
и не церемонятся.
— Иду. Сейчас.
Да, чтоб избежать этого стыда, я
и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным,
то пусть же я
и стыда теперь не убоюсь, —
сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
Неточные совпадения
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «
Да кто ж она?» — «Жена моя».
Скажи: которая Татьяна?» — // «
Да та, которая грустна //
И молчалива, как Светлана, // Вошла
и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал //
И после во весь путь молчал.
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», —
сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана
да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут,
то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
— А вот черти-то тебя
и припекут!
скажут: «А вот тебе, мошенница, за
то, что барина-то обманывала!»,
да горячими-то тебя
и припекут!