Неточные совпадения
— А
ты, такая-сякая и этакая, — крикнул он вдруг во все горло (траурная дама уже вышла), — у
тебя там что прошедшую ночь произошло? а? Опять позор, дебош
на всю улицу производишь. Опять драка и пьянство. В смирительный [Смирительный — т. е. смирительный дом — место, куда заключали
на определенный срок за незначительные проступки.] мечтаешь! Ведь я уж
тебе говорил, ведь я уж предупреждал
тебя десять раз, что в одиннадцатый не спущу! А
ты опять, опять, такая-сякая
ты этакая!
Я, брат, теперь всю твою подноготную разузнал, недаром
ты с Пашенькой откровенничал, когда еще
на родственной ноге состоял, а теперь любя
говорю…
Погодя немного минут, баба в коровник пошла и видит в щель: он рядом в сарае к балке кушак привязал, петлю сделал; стал
на обрубок и хочет себе петлю
на шею надеть; баба вскрикнула благим матом, сбежались: «Так вот
ты каков!» — «А ведите меня,
говорит, в такую-то часть, во всем повинюсь».
— Так вот
ты где! — крикнул он во все горло. — С постели сбежал! А я его там под диваном даже искал!
На чердак ведь ходили! Настасью чуть не прибил за
тебя… А он вон где! Родька! Что это значит?
Говори всю правду! Признавайся! Слышишь?
— То есть не в сумасшедшие. Я, брат, кажется, слишком
тебе разболтался… Поразило, видишь ли, его давеча то, что
тебя один только этот пункт интересует; теперь ясно, почему интересует; зная все обстоятельства… и как это
тебя раздражило тогда и вместе с болезнью сплелось… Я, брат, пьян немного, только черт его знает, у него какая-то есть своя идея… Я
тебе говорю:
на душевных болезнях помешался. А только
ты плюнь…
— Уверяю, заботы немного, только
говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и
говори. К тому же
ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь,
ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь
ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
Не могу я это
тебе выразить, тут, — ну вот
ты математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю… ну, начни проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно
говорю, ей решительно все равно будет: она будет
на тебя смотреть и вздыхать, и так целый год сряду.
Говорит она нам вдруг, что
ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора, в бреду,
на улицу и что
тебя побежали отыскивать.
— А чего
ты опять краснеешь?
Ты лжешь, сестра,
ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только
на своем поставить передо мной…
Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и
говорил с ним. Стало быть, продаешь себя за деньги и, стало быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что
ты, по крайней мере, краснеть можешь!
А если бы
ты был и прав, если б я действительно решилась
на подлость, — разве не безжалостно с твоей стороны так со мной
говорить?
Ты, конечно, прав,
говоря, что это не ново и похоже
на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, — и действительно принадлежит одному
тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже…
—
Ты мне что с своим омрачением-то вперед забегаешь? — крикнул он
на него почти со злобой. — Я
тебя еще не спрашивал: находило или нет
на тебя омрачение…
говори:
ты убил?
— Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то,
на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «
ты убийца,
ты убийца…», — ну, а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не
ты убийца! Не мог
ты им быть! Не свои
ты слова
говоришь!» Ну, так как же после этого должность не комическая?
Ну, так я
тебе говорю, что
на этом «вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться?
— Да ведь и я знаю, что не вошь, — ответил он, странно смотря
на нее. — А впрочем, я вру, Соня, — прибавил он, — давно уже вру… Это все не то;
ты справедливо
говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я давно ни с кем не
говорил, Соня… Голова у меня теперь очень болит.
— Родя, милый мой, первенец
ты мой, —
говорила она, рыдая, — вот
ты теперь такой же, как был маленький, так же приходил ко мне, так же и обнимал и целовал меня; еще когда мы с отцом жили и бедовали,
ты утешал нас одним уже тем, что был с нами, а как я похоронила отца, — то сколько раз мы, обнявшись с
тобой вот так, как теперь,
на могилке его плакали.
И когда она являлась
на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих
на работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна, мать
ты наша, нежная, болезная!» —
говорили эти грубые клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию.
Неточные совпадения
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет //
На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно //
На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь
ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским
говорит?» // Князь
на Онегина глядит. // «Ага! давно ж
ты не был в свете. // Постой,
тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Как взглянул он
на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и
на ноги его, походившие
на чугунные тумбы, которые ставят
на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то
тебя Бог! вот уж точно, как
говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..
Купец, который
на рысаке был помешан, улыбался
на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг
на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак
тебя не выдаст».
— Я должен благодарить вас, генерал, за ваше расположение. Вы приглашаете и вызываете меня словом
ты на самую тесную дружбу, обязывая и меня также
говорить вам
ты. Но позвольте вам заметить, что я помню различие наше в летах, совершенно препятствующее такому фамильярному между нами обращению.