Неточные совпадения
«Может, впрочем, она и всегда
такая, да я
в тот
раз не заметил», — подумал он с неприятным чувством.
Настасья, кухарка и единственная служанка хозяйкина, отчасти была рада
такому настроению жильца и совсем перестала у него убирать и мести,
так только
в неделю
раз, нечаянно, бралась иногда за веник.
Вернее же всего, где-нибудь напоили и обманули…
в первый
раз… понимаете? да
так и пустили на улицу.
А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым я сейчас драться хотел, мне незнаком, первый
раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, —
так как она
в таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
Но теперь, странное дело,
в большую
такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной
раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет
в грязи или
в колее, и при этом их
так больно,
так больно бьют всегда мужики кнутами, иной
раз даже по самой морде и по глазам, а ему
так жалко,
так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же
такая важная,
такая решительная для него и
в то же время
такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как
раз теперь к
такому часу, к
такой минуте
в его жизни, именно к
такому настроению его духа и к
таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь чему я рад? — думал он. — Разве
так прячут? Подлинно разум меня оставляет!»
В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти
в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять
разом охватили его. Он забылся.
–…
Так вот же тебе, почтеннейшая Лавиза Ивановна, мой последний сказ, и уж это
в последний
раз, — продолжал поручик.
— Если у тебя еще хоть один только
раз в твоем благородном доме произойдет скандал,
так я тебя самое на цугундер, как
в высоком слоге говорится.
Это было уже давно решено: «Бросить все
в канаву, и концы
в воду, и дело с концом».
Так порешил он еще ночью,
в бреду,
в те мгновения, когда, он помнил это, несколько
раз порывался встать и идти: «Поскорей, поскорей, и все выбросить». Но выбросить оказалось очень трудно.
Наконец, пришло ему
в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил
в тоске и тревоге, и
в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что
так уже
раз во сне,
в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
Не замечая никого во дворе, он прошагнул
в ворота и как
раз увидал, сейчас же близ ворот, прилаженный у забора желоб (как и часто устраивается
в таких домах, где много фабричных, артельных, извозчиков и проч.), а над желобом, тут же на заборе, надписана была мелом всегдашняя
в таких случаях острота: «Сдесь становитца воз прещено».
«Тут все
так разом и сбросить где-нибудь
в кучку и уйти!»
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно. Все мысли его кружились теперь около одного какого-то главного пункта, — и он сам чувствовал, что это действительно
такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь, он остался один на один с этим главным пунктом, — и что это даже
в первый
раз после этих двух месяцев.
— Будем ценить-с. Ну
так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить,
так чтобы все предрассудки
в здешней местности
разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была
такая… авенантненькая [Авенантненькая — приятная, привлекательная (от фр. avenant).]… а? Как ты думаешь?
— Да чего ты
так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили… Иначе от кого ж бы я про тебя столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший…
в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно видимся. Ведь я
в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним
раза два побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
— Как попали! Как попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же
разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько
так и попали
в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
Я вот бы как поступил, — начал Раскольников, опять вдруг приближая свое лицо к лицу Заметова, опять
в упор смотря на него и говоря опять шепотом,
так что тот даже вздрогнул на этот
раз.
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты
в этом не понимаешь… Я тысячу
раз точно
так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку!
Так помни же, дом Починкова, третий этаж…
Но он с неестественным усилием успел опереться на руке. Он дико и неподвижно смотрел некоторое время на дочь, как бы не узнавая ее. Да и ни
разу еще он не видал ее
в таком костюме. Вдруг он узнал ее, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, смиренно ожидающую своей очереди проститься с умирающим отцом. Бесконечное страдание изобразилось
в лице его.
— Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел
в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната
разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.
Мне как
раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, — ты его не помнишь, Родя, — тоже
в белой горячке и
таким же образом выбежал и на дворе
в колодезь упал, на другой только день могли вытащить.
Вчера видел он ее
в первый
раз, но
в такую минуту, при
такой обстановке и
в таком костюме, что
в памяти его отразился образ совсем другого лица.
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился
в гостя,
в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого
раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко не
в пропорции с
таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то
разом и все преступления исчезнут,
так как не для чего будет протестовать, и все
в один миг станут праведными.
Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка и связи, — лица людей, виденных им еще
в детстве или встреченных где-нибудь один только
раз и об которых он никогда бы и не вспомнил; колокольня
В—й церкви; биллиард
в одном трактире и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар
в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон колоколов…
— Разумеется,
так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни
разу не приходило ему
в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован:
так много убыло с тех пор и прибавилось!..
Ему еще
в передней пришла было мысль: не снимать пальто и уехать и тем строго и внушительно наказать обеих дам,
так чтобы
разом дать все почувствовать.
Оно, положим, болезнь, духота тоже иной
раз в комнатах бывает, да все-таки-с!
Негодование-то
в вас уж очень сильно кипит-с, благородное-с, от полученных обид, сперва от судьбы, а потом от квартальных, вот вы и мечетесь туда и сюда, чтобы,
так сказать, поскорее заговорить всех заставить и тем все
разом покончить, потому что надоели вам эти глупости и все подозрения эти.
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и
в четвертом, хоть бы
в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько
раз мечтал даже о том, что, если б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы
так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль, что нет никого!
— Я не знаю-с. Это только она сегодня-с
так… это
раз в жизни… ей уж очень хотелось помянуть, честь оказать, память… а она очень умная-с. А впрочем, как вам угодно-с, и я очень, очень, очень буду… они все будут вам… и вас бог-с… и сироты-с…
В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее нарядить первого встречного и поперечного
в самые лучшие и яркие краски, захвалить его
так, что иному становилось даже совестно, придумать
в его хвалу разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой
в их действительность и потом вдруг,
разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать
в толчки человека, которому она, только еще несколько часов назад, буквально поклонялась.
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной
раз на сорок персон,
так что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила
в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.
В эту минуту прибыли вы (по моему зову) — и все время у меня пребывали потом
в чрезвычайном смущении,
так что даже три
раза, среди разговора, вставали и спешили почему-то уйти, хотя разговор наш еще не был окончен.
— Штука
в том: я задал себе один
раз такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну,
так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?
— Да ведь как убил-то? Разве
так убивают? Разве
так идут убивать, как я тогда шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел… Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки
разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я… Довольно, довольно, Соня, довольно! Оставь меня, — вскричал он вдруг
в судорожной тоске, — оставь меня!
Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и
так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один
в другого глазами, вдруг вместе,
разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были
в костюмах: один
в чалме, другая
в ермолке с страусовым пером.
Случалось ему уходить за город, выходить на большую дорогу, даже
раз он вышел
в какую-то рощу; но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал как будто чье-то близкое и тревожное присутствие, не то чтобы страшное, а как-то уж очень досаждающее,
так что поскорее возвращался
в город, смешивался с толпой, входил
в трактиры,
в распивочные, шел на Толкучий, на Сенную.
А выдумай вы другую теорию,
так, пожалуй, еще и
в сто миллионов
раз безобразнее дело бы сделали!
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но
в первый еще
раз она явилась ему
так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову.
Ох, если бы вы видели, Родион Романыч, хоть
раз в жизни глазки вашей сестрицы
так, как они иногда умеют сверкать!
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама
в первый
раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от
такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма
в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
— Я, Софья Семеновна, может,
в Америку уеду, — сказал Свидригайлов, — и
так как мы видимся с вами, вероятно,
в последний
раз, то я пришел кой-какие распоряжения сделать.
А ведь, пожалуй, и перемолола бы меня как-нибудь…» Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки появился пред ним точь-в-точь как была она, когда, выстрелив
в первый
раз, ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него,
так что он два
раза успел бы схватить ее, а она и руки бы не подняла
в защиту, если б он сам ей не напомнил.
Я как только
в первый
раз увидела тебя тогда, вечером, помнишь, как мы только что приехали сюда, то все по твоему взгляду одному угадала,
так сердце у меня тогда и дрогнуло, а сегодня, как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно, пришел час роковой.
Он уже
в сотый
раз, может быть, задавал себе этот вопрос со вчерашнего вечера, но все-таки шел.