Неточные совпадения
А ведь Сонечка-то, пожалуй, сегодня и
сама обанкрутится, потому
тот же риск, охота по красному зверю… золотопромышленность… вот они
все, стало быть, и на бобах завтра без моих-то денег…
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и
весь процесс
всего представления бывают при этом до
того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими
всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому
же самому сновидцу, будь он такой
же художник, как Пушкин или Тургенев.
Но зачем
же, спрашивал он всегда, зачем
же такая важная, такая решительная для него и в
то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести
самое решительное и
самое окончательное действие на
всю судьбу его?
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу,
та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора,
все время, во
все это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел
же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла
же она откуда-нибудь! Не сквозь стену
же.
Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе;
все затихло. Но в
то же самое мгновение несколько человек, громко и часто говоривших, стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо. Он расслышал звонкий голос молодого. «Они!»
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину
сам пришел! Опять
та же история, как тогда… А очень, однако
же, любопытно:
сам я пришел или просто шел, да сюда зашел?
Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после
того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Нет, не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о
том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь
же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что
всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы
то ни было в целом свете.
Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя
самого, только что переступил порог Разумихина.
Когда он ходил в университет,
то обыкновенно, — чаще
всего, возвращаясь домой, — случалось ему, может быть, раз сто, останавливаться именно на этом
же самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый раз почти удивляться одному неясному и неразрешимому своему впечатлению.
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на
то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во
все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в
тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней,
сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— А знаете, Авдотья Романовна, вы
сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во
всем! — брякнул он вдруг, для себя
самого неожиданно, но тотчас
же, вспомнив о
том, что сейчас говорил ей
же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.
— Лучше
всего, маменька, пойдемте к нему
сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать. Да к
тому же пора, — господи! Одиннадцатый час! — вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом. «Женихов подарок», — подумал Разумихин.
— Вчера, я знаю. Я ведь
сам прибыл
всего только третьего дня. Ну-с, вот что я скажу вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте
же и мне заявить: что ж тут, во
всем этом, в
самом деле, такого особенно преступного с моей стороны,
то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
Все в
том, что я действительно принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, — не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто сделать для нее что-нибудь выгодное, на
том основании, что не привилегию
же в
самом деле взял я делать одно только злое.
Но в
то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с
тем ей мучительно
самой хотелось прочесть, несмотря на
всю тоску и на
все опасения, и именно ему,чтоб он слышал, и непременно теперь — « что бы там ни вышло потом!»…
Мне надо быть на похоронах
того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас
же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас
же еще более раздражившись, — мне это
все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас
же… а если спрашивать,
то не иначе как по форме-с!
Но ведь вот что при этом, добрейший Родион Романович, наблюдать следует: ведь общего-то случая-с,
того самого, на который
все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с, по
тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас
же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с.
Это был один из
того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и
всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к
самой модной ходячей идее, чтобы тотчас
же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить
все, чему они
же иногда
самым искренним образом служат.
— Будто не знаете; я ведь вчера
же говорил с вами на эту
же тему и развивал мысль обо
всех этих обрядах… Да она ведь и вас тоже пригласила, я слышал. Вы
сами с ней вчера говорили…
— Это
все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она
сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне
весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К
тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
От природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от беспрерывных несчастий и неудач она до
того яростно стала желать и требовать, чтобы
все жили в мире и радости и не смели жить иначе, что
самый легкий диссонанс в жизни,
самая малейшая неудача стали приводить ее тотчас
же чуть не в исступление, и она в один миг, после
самых ярких надежд и фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать
все, что ни попадало под руку, и колотиться головой об стену.
Другая неприятность тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на похоронах из жильцов, званных на похороны, кроме полячка, который успел-таки забежать и на кладбище, никто почти не был; к поминкам
же,
то есть к закуске, явились из них
всё самые незначительные и бедные, многие из них не в своем даже виде, так, дрянь какая-то.
Петр Петрович Лужин, например,
самый, можно сказать, солиднейший из
всех жильцов, не явился, а между
тем еще вчера
же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить
всем на свете,
то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку, что это благороднейший, великодушнейший человек, с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить
все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.
Соня поспешила тотчас
же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы
все могли слышать, и употребляя
самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать, что он, как только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине и условиться о
том, что можно сделать и предпринять в дальнейшем, и проч. и проч.
И хоть я и далеко стоял, но я
все,
все видел, и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, — это вы правду говорите, — но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно сторублевый билет, потому что, когда вы стали давать Софье Семеновне десятирублевую бумажку, — я видел
сам, — вы тогда
же взяли со стола сторублевый билет (это я видел, потому что я тогда близко стоял, и так как у меня тотчас явилась одна мысль,
то потому я и не забыл, что у вас в руках билет).
Он тотчас
же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал
все деньги не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и при этом в
самых подлых выражениях упомянул о… о характере Софьи Семеновны,
то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.
Почти
то же самое случилось теперь и с Соней; так
же бессильно, с
тем же испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и медленно стала подниматься с кровати,
все более и более от него отстраняясь, и
все неподвижнее становился ее взгляд на него.
— Да неужель, неужель это
все взаправду! Господи, да какая ж это правда! Кто
же этому может поверить?.. И как
же, как
же вы
сами последнее отдаете, а убили, чтоб ограбить! А!.. — вскрикнула она вдруг, —
те деньги, что Катерине Ивановне отдали…
те деньги… Господи, да неужели ж и
те деньги…
— Опять вы за старое, Порфирий Петрович!
Все за
те же ваши приемы: как это вам не надоест в
самом деле?
Но кончилось
все катастрофой, вам уже известною, и
сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, — что, в сущности, было бы
то же самое, что и я предлагал.
— Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас
все божественно… Что
же касается до вашего брата,
то что я вам скажу? Вы сейчас его видели
сами. Каков?
— Нельзя
же было кричать на
все комнаты о
том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя
сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для
того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте
же!
Он глубоко задумался о
том: «каким
же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред
всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем
же жить после этого, зачем я иду теперь, когда
сам знаю, что
все это будет именно так, как по книге, а не иначе!»
Его
же самого не любили и избегали
все. Его даже стали под конец ненавидеть — почему? Он не знал
того. Презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением
те, которые были гораздо его преступнее.
Как это случилось, он и
сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и
все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас
же, в
тот же миг она
все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала
же, наконец, эта минута…
Вечером
того же дня, когда уже заперли казармы, Раскольников лежал на нарах и думал о ней. В этот день ему даже показалось, что как будто
все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе. Он даже
сам заговаривал с ними, и ему отвечали ласково. Он припомнил теперь это, но ведь так и должно было быть: разве не должно теперь
все измениться?