Неточные совпадения
— Да
как же вы не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы
все ушли, так снаружи бы ключом заперли, а не на запор изнутри. А тут, — слышите,
как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри,
надо быть дома, понимаете? Стало
быть, дома сидят, да не отпирают!
Он только чувствовал и знал, что
надо, чтобы
все переменилось, так или этак, «хоть
как бы то ни
было», повторял он с отчаянною, неподвижною самоуверенностью и решимостью.
В контору
надо было идти
все прямо и при втором повороте взять влево: она
была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может
быть, безо всякой цели, а может
быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг
как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не
был и мимо не проходил.
— Совсем тебе не
надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе
надо. Не ходи… А который час?
Есть двенадцать?
Какие у тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали?
Все только я да я говорю…
«Этому тоже
надо Лазаря
петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее
петь. Натуральнее
всего ничего бы не
петь. Усиленно ничего не
петь! Нет! усиленно
было бы опять ненатурально… Ну, да там
как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
«Важнее
всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире
был… и про кровь спрашивал? В один миг
надо это узнать, с первого шагу,
как войду, по лицу узнать; и-на-че… хоть пропаду, да узнаю!»
Мне
надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас же еще более раздражившись, — мне это
все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен
был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас же… а если спрашивать, то не иначе
как по форме-с!
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно
быть так, потому что он именно спрашивал меня,
как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку спросил. Стало
быть, ему непременно
надо было, чтобы тут
были вы! Это так, это
все так!
Мне другое
надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне
надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я,
как все, или человек?
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел
было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь,
как и
все! Насмеялся он
надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь
был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
Видите, в
каком трактиришке
все время просиживаю, и это мне всласть, то
есть не то чтобы всласть, а так,
надо же где-нибудь сесть.
Ушли
все на минуту, мы с нею
как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она
будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит
всю жизнь, всякую минуту своей жизни,
всем,
всем пожертвует, а за
все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не
надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много и не говорите); понимаю,
какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем, что
все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не
надо было; нечего не за свое дело браться. Ну, застрелитесь; что, аль не хочется?
Она тоже
весь этот день
была в волнении, а в ночь даже опять захворала. Но она
была до того счастлива, что почти испугалась своего счастия. Семь лет, толькосемь лет! В начале своего счастия, в иные мгновения, они оба готовы
были смотреть на эти семь лет,
как на семь дней. Он даже и не знал того, что новая жизнь не даром же ему достается, что ее
надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом…
Неточные совпадения
— Я вам расскажу
всю истину, — отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот
как это
было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера,
как кто-то прокрался в дом к Лиговским.
Надо вам заметить, что княгиня
была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
— О, любезный пан! — сказал Янкель, — теперь совсем не можно! Ей-богу, не можно! Такой нехороший народ, что ему
надо на самую голову наплевать. Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое,
какого еще не делал ни один человек на свете; но Бог не захотел, чтобы так
было. Три тысячи войска стоят, и завтра их
всех будут казнить.
Другие гости заходили нечасто, на минуту,
как первые три гостя; с ними со
всеми все более и более порывались живые связи. Обломов иногда интересовался какой-нибудь новостью, пятиминутным разговором, потом, удовлетворенный этим, молчал. Им
надо было платить взаимностью, принимать участие в том, что их интересовало. Они купались в людской толпе; всякий понимал жизнь по-своему,
как не хотел понимать ее Обломов, а они путали в нее и его:
все это не нравилось ему, отталкивало его,
было ему не по душе.
«Да, да; но ведь этим
надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“, ветка сирени, признание —
все это должно
быть залогом счастья
всей жизни и не повторяться у чистой женщины. Что ж я? Кто я?» — стучало,
как молотком, ему в голову.
Как он тревожился, когда, за небрежное объяснение, взгляд ее становился сух, суров, брови сжимались и по лицу разливалась тень безмолвного, но глубокого неудовольствия. И ему
надо было положить двои, трои сутки тончайшей игры ума, даже лукавства, огня и
все свое уменье обходиться с женщинами, чтоб вызвать, и то с трудом, мало-помалу, из сердца Ольги зарю ясности на лицо, кротость примирения во взгляд и в улыбку.