Неточные совпадения
Они
вошли со двора и прошли в четвертый этаж. Лестница чем дальше, тем становилась темнее. Было уже почти одиннадцать часов, и хотя в эту пору в Петербурге нет настоящей ночи, но
на верху лестницы было очень темно.
Мармеладов, не
входя в комнату, стал в самых дверях
на коленки, а Раскольникова протолкнул вперед.
Женщина, увидев незнакомого, рассеянно остановилась перед ним,
на мгновение очнувшись и как бы соображая: зачем это он
вошел?
Он пошел домой; но, дойдя уже до Петровского острова, остановился в полном изнеможении, сошел с дороги,
вошел в кусты, пал
на траву и в ту же минуту заснул.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей
на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и
вошел, стояла отпертая, даже
на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь
вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
Войдя к себе, он бросился
на диван, так, как был.
С изумлением оглядывал он себя и все кругом в комнате и не понимал: как это он мог вчера,
войдя, не запереть дверь
на крючок и броситься
на диван не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же лежала
на полу, близ подушки.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала
на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж.
На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно.
Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
«
Войду, стану
на колена и все расскажу…» — подумал он,
входя в четвертый этаж.
Вдруг, с некоторым шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом плечами,
вошел офицер, бросил фуражку с кокардой
на стол и сел в кресла.
Поручик, еще весь потрясенный непочтительностию, весь пылая и, очевидно, желая поддержать пострадавшую амбицию, набросился всеми перунами
на несчастную «пышную даму», смотревшую
на него с тех самых пор, как он
вошел, с преглупейшею улыбкой.
— Да што! — с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и даже не што, а как-то «Да-а шта-а!»), переходя с какими-то бумагами к другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг, туда и плечо, — вот-с, извольте видеть: господин сочинитель, то бишь студент, бывший то есть, денег не платит, векселей надавал, квартиру не очищает, беспрерывные
на них поступают жалобы, а изволили в претензию
войти, что я папироску при них закурил!
Раскольников в бессилии упал
на диван, но уже не мог сомкнуть глаз; он пролежал с полчаса в таком страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал. Вдруг яркий свет озарил его комнату:
вошла Настасья со свечой и с тарелкой супа. Посмотрев
на него внимательно и разглядев, что он не спит, она поставила свечку
на стол и начала раскладывать принесенное: хлеб, соль, тарелку, ложку.
Проснулся он, услыхав, что кто-то
вошел к нему, открыл глаза и увидал Разумихина, отворившего дверь настежь и стоявшего
на пороге, недоумевая:
входить или нет? Раскольников быстро привстал
на диване и смотрел
на него, как будто силясь что-то припомнить.
А сегодня поутру, в восемь часов, — то есть это
на третий-то день, понимаешь? — вижу,
входит ко мне Миколай, не тверезый, да и не то чтоб очень пьяный, а понимать разговор может.
И бегу, этта, я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить — набежал я с размаху
на дворника и
на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню
входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в эту самую минуту с извозчика встал и в подворотню
входил об руку с дамою, — все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал
на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил.
Подле,
на мостовой, шлялся, громко ругаясь, пьяный солдат с папироской и, казалось, куда-то хотел
войти, но как будто забыл куда.
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел ему вслед задумавшись. Наконец, махнув рукой,
вошел в дом, но остановился
на средине лестницы.
— Хоть бы умереть-то дали спокойно! — закричала она
на всю толпу, — что за спектакль нашли! С папиросами! Кхе-кхе-кхе! В шляпах
войдите еще!.. И то в шляпе один… Вон! К мертвому телу хоть уважение имейте!
Она
вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла с себя платок, отыскала глазами мать, подошла к ней и сказала: «Идет!
на улице встретила!» Мать пригнула ее
на колени и поставила подле себя.
— Не
войду, некогда! — заторопился он, когда отворили дверь, — спит во всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы часов десять проспал. У него Настасья; велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем и вы
на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
Говорил он с необыкновенным участием, но сдержанно и как-то усиленно серьезно, совершенно как двадцатисемилетний доктор
на важной консультации, и ни единым словом не уклонился от предмета и не обнаружил ни малейшего желания
войти в более личные и частные отношения с обеими дамами.
Он
вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за что тотчас же рассердился —
на себя, разумеется.
Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось
на мгновение как бы светом, когда
вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его, вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки.
— Это действительно правда, — сказала Дуня, прямо и строго смотря
на брата. — Маменька,
входя на лестницу, даже крестилась от страху.
При входе Сони Разумихин, сидевший
на одном из трех стульев Раскольникова, сейчас подле двери, привстал, чтобы дать ей
войти. Сначала Раскольников указал было ей место в углу дивана, где сидел Зосимов, но, вспомнив, что этот диван был слишком фамильярноеместо и служит ему постелью, поспешил указать ей
на стул Разумихина.
«Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире был… и про кровь спрашивал? В один миг надо это узнать, с первого шагу, как
войду, по лицу узнать; и-на-че… хоть пропаду, да узнаю!»
— Помилуйте, очень приятно-с, да и приятно вы так
вошли… Что ж, он и здороваться уж не хочет? — кивнул Порфирий Петрович
на Разумихина.
Он поднял глаза, вдумчиво посмотрел
на всех, улыбнулся и взял фуражку. Он был слишком спокоен сравнительно с тем, как
вошел давеча, и чувствовал это. Все встали.
Поспешно поднялся он по лестнице,
вошел в незапертую квартиру свою и тотчас же заперся
на крюк.
Стало быть, он
вошел тут сейчас
на первую лестницу.
А! квартира отворена настежь
на лестницу; он подумал и
вошел.
Вошел,
на рассвете,
на станцию, — за ночь вздремнул, изломан, глаза заспаны, — взял кофею; смотрю — Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в руках колода карт: «Не загадать ли вам, Аркадий Иванович,
на дорогу-то?» А она мастерица гадать была.
В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и отыскивал нумер, так что все трое
вошли вместе, но не глядя друг
на друга и не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович, для приличия, замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна тотчас же вышла встретить его
на пороге. Дуня здоровалась с братом.
Петр Петрович
вошел и довольно любезно, хотя и с удвоенною солидностью, раскланялся с дамами. Впрочем, смотрел так, как будто немного сбился и еще не нашелся. Пульхерия Александровна, тоже как будто сконфузившаяся, тотчас же поспешила рассадить всех за круглым столом,
на котором кипел самовар. Дуня и Лужин поместились напротив друг друга по обоим концам стола. Разумихин и Раскольников пришлись напротив Пульхерии Александровны, — Разумихин ближе к Лужину, а Раскольников подле сестры.
— Это я… к вам, — ответил Раскольников и
вошел в крошечную переднюю. Тут,
на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике, стояла свеча.
Через минуту
вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо, испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в ее бледное лицо, и даже слезы выступили
на глазах… Ей было и тошно, и стыдно, и сладко… Раскольников быстро отвернулся и сел
на стул к столу. Мельком успел он охватить взглядом комнату.
Когда
на другое утро, ровно в одиннадцать часов, Раскольников
вошел в дом — й части, в отделение пристава следственных дел, и попросил доложить о себе Порфирию Петровичу, то он даже удивился тому, как долго не принимали его: прошло по крайней мере десять минут, пока его позвали.
И так сильно было его негодование, что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился
войти с холодным и дерзким видом и дал себе слово как можно больше молчать, вглядываться и вслушиваться и, хоть
на этот раз, по крайней мере, во что бы то ни стало победить болезненно раздраженную натуру свою.
Через минуту
на пороге показался и Лебезятников; в комнату он не
вошел, но остановился тоже с каким-то особенным любопытством, почти с удивлением; прислушивался, но, казалось, долго чего-то понять не мог.
— Положим, Лужин теперь не захотел, — начал он, не взглядывая
на Соню. — Ну а если б он захотел или как-нибудь в расчеты
входило, ведь он бы упрятал вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова. А?
Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове его неопределенными мыслями. Вдруг дверь отворилась, и
вошла Авдотья Романовна. Она сперва остановилась и посмотрела
на него с порога, как давеча он
на Соню; потом уже прошла и села против него
на стул,
на вчерашнем своем месте. Он молча и как-то без мысли посмотрел
на нее.
Он вдруг посторонился, чтобы пропустить входившего
на лестницу священника и дьячка. Они шли служить панихиду. По распоряжению Свидригайлова панихиды служились два раза в день, аккуратно. Свидригайлов пошел своею дорогой. Раскольников постоял, подумал и
вошел вслед за священником в квартиру Сони.
Случалось ему уходить за город, выходить
на большую дорогу, даже раз он вышел в какую-то рощу; но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал как будто чье-то близкое и тревожное присутствие, не то чтобы страшное, а как-то уж очень досаждающее, так что поскорее возвращался в город, смешивался с толпой,
входил в трактиры, в распивочные, шел
на Толкучий,
на Сенную.
Он вспомнил, что в этот день назначены похороны Катерины Ивановны, и обрадовался, что не присутствовал
на них. Настасья принесла ему есть; он ел и пил с большим аппетитом, чуть не с жадностью. Голова его была свежее, и он сам спокойнее, чем в эти последние три дня. Он даже подивился, мельком, прежним приливам своего панического страха. Дверь отворилась, и
вошел Разумихин.
Но только что он отворил дверь в сени, как вдруг столкнулся с самим Порфирием. Тот
входил к нему. Раскольников остолбенел
на одну минуту. Странно, он не очень удивился Порфирию и почти его не испугался. Он только вздрогнул, но быстро, мгновенно приготовился. «Может быть, развязка! Но как же это он подошел тихонько, как кошка, и я ничего не слыхал? Неужели подслушивал?»
— Во-первых, этого никак нельзя сказать
на улице; во-вторых, вы должны выслушать и Софью Семеновну; в-третьих, я покажу вам кое-какие документы… Ну да, наконец, если вы не согласитесь
войти ко мне, то я отказываюсь от всяких разъяснений и тотчас же ухожу. При этом попрошу вас не забывать, что весьма любопытная тайна вашего возлюбленного братца находится совершенно в моих руках.
— К нему. Где он? Вы знаете? Отчего эта дверь заперта? Мы сюда
вошли в эту дверь, а теперь она заперта
на ключ. Когда вы успели запереть ее
на ключ?
Весь мокрый,
вошел он в двадцать минут двенадцатого в тесную квартирку родителей своей невесты,
на Васильевском острове, в третьей линии,
на Малом проспекте.