Неточные совпадения
Мармеладов остановился, хотел было улыбнуться, но вдруг подбородок его запрыгал. Он, впрочем, удержался. Этот кабак, развращенный
вид, пять ночей
на сенных барках и штоф, а вместе с тем эта болезненная любовь к жене и семье сбивали его слушателя с толку. Раскольников слушал напряженно, но с ощущением болезненным. Он досадовал,
что зашел сюда.
— Чай-то от хозяйки,
что ль? — спросил он, медленно и с болезненным
видом приподнимаясь
на софе.
— Ах, стыд-то какой теперь завелся
на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть! Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй
что из благородных будет, из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
Он нарочно пошевелился и что-то погромче пробормотал, чтоб и
виду не подать,
что прячется; потом позвонил в третий раз, но тихо, солидно и без всякого нетерпения. Вспоминая об этом после, ярко, ясно, эта минута отчеканилась в нем навеки; он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более
что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти и не чувствовал
на себе… Мгновение спустя послышалось,
что снимают запор.
Что же касается пышной дамы, то вначале она так и затрепетала от грома и молнии; но странное дело:
чем многочисленнее и крепче становились ругательства, тем
вид ее становился любезнее, тем очаровательнее делалась ее улыбка, обращенная к грозному поручику. Она семенила
на месте и беспрерывно приседала, с нетерпением выжидая,
что наконец-то и ей позволят ввернуть свое слово, и дождалась.
— Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников, обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал
вид,
что роется в бумагах и презрительно не обращает
на него внимания, — позвольте и мне с своей стороны разъяснить,
что я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание,
что женюсь
на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
— Я тоже так думаю, — сказала Пульхерия Александровна с убитым
видом. Но ее очень поразило,
что о Петре Петровиче Разумихин выразился
на этот раз так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью Романовну.
Перчатки
на ней были не только заношенные, но даже изодранные,
что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам
вид какого-то особенного достоинства,
что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье.
— Да, да… все это, конечно, досадно… — пробормотал в ответ Раскольников, но с таким рассеянным и почти невнимательным
видом,
что Дунечка в изумлении
на него посмотрела.
Она ужасно рада была,
что, наконец, ушла; пошла потупясь, торопясь, чтобы поскорей как-нибудь уйти у них из
виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов до поворота направо в улицу и остаться, наконец, одной, и там, идя, спеша, ни
на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство.
Но едва только он успел принять серьезный
вид и что-то пробормотать — вдруг, как бы невольно, взглянул опять
на Разумихина и тут уже не мог выдержать: подавленный смех прорвался тем неудержимее,
чем сильнее до сих пор сдерживался.
Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним закрепить, имея в
виду детей, и если и оставила ему нечто, то разве нечто самое необходимое, малостоящее, эфемерное,
чего и
на год не хватит человеку с его привычками.
И так сильно было его негодование,
что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился войти с холодным и дерзким
видом и дал себе слово как можно больше молчать, вглядываться и вслушиваться и, хоть
на этот раз, по крайней мере, во
что бы то ни стало победить болезненно раздраженную натуру свою.
Да оставь я иного-то господина совсем одного: не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал,
что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь,
что уже
на дважды два походить будет, так сказать, математический
вид будет иметь, — оно и приятно-с.
Особенно же раздражил его хозяин квартиры, нанятой им в
видах скорой женитьбы и отделываемой
на собственный счет: этот хозяин, какой-то разбогатевший немецкий ремесленник, ни за
что не соглашался нарушить только
что совершенный контракт и требовал полной прописанной в контракте неустойки, несмотря
на то,
что Петр Петрович возвращал ему квартиру почти заново отделанную.
Андрей Семенович, у которого никогда почти не бывало денег, ходил по комнате и делал сам себе
вид,
что смотрит
на все эти пачки равнодушно и даже с пренебрежением.
Петр Петрович воротился
на диван, уселся напротив Сони, внимательно посмотрел
на нее и вдруг принял чрезвычайно солидный, даже несколько строгий
вид: «Дескать, ты-то сама
чего не подумай, сударыня». Соня смутилась окончательно.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим
видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож
на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки
на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве только по неистощимой своей доброте.
И Катерина Ивановна не то
что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем
на вид и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
Раскольников, говоря это, хоть и смотрел
на Соню, но уж не заботился более: поймет она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем не говорил!) Соня поняла,
что этот мрачный катехизис [Катехизис — краткое изложение христианского вероучения в
виде вопросов и ответов.] стал его верой и законом.
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с таким, по-видимому, довольным и дружеским
видом,
что, право, сам
на себя подивился, если бы мог
на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак человек вытерпит полчаса смертного страху с разбойником, а как приложат ему нож к горлу окончательно, так тут даже и страх пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не смигнув, смотрел
на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.
— По некоторым словам и словечкам вашим во время вашего рассказа я замечаю,
что у вас и теперь свои
виды и самые неотлагательные намерения
на Дуню, разумеется подлые.
Разумеется, невеста явилась, Аркадий Иванович прямо сообщил ей,
что на время должен по одному весьма важному обстоятельству уехать из Петербурга, а потому и принес ей пятнадцать тысяч рублей серебром в разных билетах, прося принять их от него в
виде подарка, так как он и давно собирался подарить ей эту безделку пред свадьбой.
Соня беспрерывно сообщала,
что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем;
что он спрашивает иногда о матери; и когда она, видя,
что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери
на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного
вида.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из
вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да
что, он с
виду как? бодр? держится еще
на ногах?
Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул
на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в
виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом
на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный
вид; здесь: башня
на здании.]
что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай
на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да». После
чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового
вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя
на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»