Неточные совпадения
Замечательно, что Раскольников, быв
в университете, почти не имел товарищей,
всех чуждался, ни к
кому не ходил и у себя принимал тяжело.
— Нет, не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же,
в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что
всего менее расположен,
в эту минуту, сходиться лицом к лицу с
кем бы то ни было
в целом свете.
Вся желчь поднялась
в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
— Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю,
кто бы помог… начать… потому что ты
всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня
в покое!
Я же хотел только узнать теперь,
кто вы такой, потому что, видите ли, к общему-то делу
в последнее время прицепилось столько разных промышленников и до того исказили они
все, к чему ни прикоснулись,
в свой интерес, что решительно
все дело испакостили.
В контору надо было идти
все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут
в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил
в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел
в землю. Вдруг как будто
кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
— А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как
кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол
все больше
в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне
все, да и мало!
Полицейские были довольны, что узнали,
кто раздавленный. Раскольников назвал и себя, дал свой адрес и
всеми силами, как будто дело шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова
в его квартиру.
—
Кто это?
Кто это? — проговорил он вдруг хриплым задыхающимся голосом,
весь в тревоге, с ужасом указывая глазами на дверь, где стояла дочь, и усиливаясь приподняться.
Впрочем, минут через десять она значительно успокоилась: Разумихин имел свойство мигом
весь высказываться,
в каком бы он ни был настроении, так что
все очень скоро узнавали, с
кем имеют дело.
«
Кто он?
Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что видел? Он видел
все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть, — разве это возможно?.. Гм… — продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, — а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики? Стотысячную черточку просмотришь, — вот и улика
в пирамиду египетскую! Муха летала, она видела! Разве этак возможно?»
«Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин,
кому все разрешается, громит Тулон, делает резню
в Париже, забывает армию
в Египте, тратит полмиллиона людей
в московском походе и отделывается каламбуром
в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, — а стало быть, и
все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!»
— А ведь
кто знает! Может, я и впрямь помешанный, и
все, что во
все эти дни было,
все, может быть, так только,
в воображении…
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом; затем повернулся, вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на
кого в своем сердце столько злобной ненависти, как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во
всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он
все еще воображал, что дело еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.
Ну
кто же, скажите, из
всех подсудимых, даже из самого посконного мужичья, не знает, что его, например, сначала начнут посторонними вопросами усыплять (по счастливому выражению вашему), а потом вдруг и огорошат
в самое темя, обухом-то-с, хе! хе! хе!
в самое-то темя, по счастливому уподоблению вашему! хе! хе! так вы это
в самом деле подумали, что я квартирой-то вас хотел… хе! хе!
«Для
кого же после этого делались
все приготовления?» Даже детей, чтобы выгадать место, посадили не за стол, и без того занявший
всю комнату, а накрыли им
в заднем углу на сундуке, причем обоих маленьких усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними присматривать, кормить их и утирать им, «как благородным детям», носики.
— Покойник муж действительно имел эту слабость, и это
всем известно, — так и вцепилась вдруг
в него Катерина Ивановна, — но это был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с
кем он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите, Родион Романович,
в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а про детей помнит.
— А что ж? Непременно. Всяк об себе сам промышляет и
всех веселей тот и живет,
кто всех лучше себя сумеет надуть. Ха! ха! Да что вы
в добродетель-то так
всем дышлом въехали? Пощадите, батюшка, я человек грешный. Хе! хе! хе!
Знаете: у Марфы Петровны
в деревне меня до смерти измучили воспоминания о
всех этих таинственных местах и местечках,
в которых
кто знает, тот много может найти.
В городах целый день били
в набат: созывали
всех, но
кто и для чего зовет, никто не знал того, а
все были
в тревоге.
Неточные совпадения
Бывало, он еще
в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья?
В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С
кого начнет он?
Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест
в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это
кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для
всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь //
В его лице? Зачем он здесь? //
Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот,
кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно
в том уверить, //
В чем
все уверены давно, //
Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки
в тринадцать лет! //
Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
Не мадригалы Ленский пишет //
В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, //
В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает
кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе //
Всю повесть о твоей судьбе.