Неточные совпадения
— Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, — загорячился студент. — Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая,
больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не
знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
— А, так вот оно что-с! — Лужин побледнел и закусил губу. — Слушайте, сударь, меня, — начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но все-таки задыхаясь, — я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб
узнать еще более. Многое я бы мог простить
больному и родственнику, но теперь… вам… никогда-с…
— Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и
больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру,
знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
Больной открыл глаза и, еще не
узнавая и не понимая, стал вглядываться в стоявшего над ним Раскольникова.
— Молчи-и-и! Не надо!..
Знаю, что хочешь сказать!.. — И
больной умолк; но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню…
— Он Лидочку больше всех нас любил, — продолжала она очень серьезно и не улыбаясь, уже совершенно как говорят большие, — потому любил, что она маленькая, и оттого еще, что
больная, и ей всегда гостинцу носил, а нас он читать учил, а меня грамматике и закону божию, — прибавила она с достоинством, — а мамочка ничего не говорила, а только мы
знали, что она это любит, и папочка
знал, а мамочка меня хочет по-французски учить, потому что мне уже пора получить образование.
— Если только он будет дома, — прибавил он. — Фу, черт! В своем
больном не властен, лечи поди! Не
знаешь, он к тем пойдет, али те сюда придут?
Право, не
знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда
больная…
— Да-с… Он заикается и хром тоже. И жена тоже… Не то что заикается, а как будто не все выговаривает. Она добрая, очень. А он бывший дворовый человек. А детей семь человек… и только старший один заикается, а другие просто
больные… а не заикаются… А вы откуда про них
знаете? — прибавила она с некоторым удивлением.
— Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего не
знаете… Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И
больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или… или просто он ничего тоже не
знает и сам, своими глазами, ничего не видал (да и как он мог видеть?), а стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним, Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и
больным воображением его.
Я,
знаете, труслив-с, поехал намедни к Б—ну, — каждого
больного minimum по получасу осматривает; так даже рассмеялся, на меня глядя: и стукал, и слушал, — вам, говорит, между прочим, табак не годится; легкие расширены.
Неточные совпадения
Они
знали его щедрость, и чрез полчаса
больной гамбургский доктор, живший наверху, с завистью смотрел в окно на эту веселую русскую компанию здоровых людей, собравшуюся под каштаном.
— Ты сказал, чтобы всё было, как было. Я понимаю, что это значит. Но послушай: мы ровесники, может быть, ты больше числом
знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до
больного места. — Но я женат, и поверь, что,
узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше
узнаешь всех женщин, чем если бы ты
знал их тысячи.
—
Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах
больному: «вы бы попробовали слабительное». — «Давали: хуже». — «Попробуйте пиявки». — «Пробовали: хуже». — «Ну, так уж только молитесь Богу». — «Пробовали: хуже». Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите — хуже. Я говорю социализм — хуже. Образование — хуже.
Потом Юрия Мелединского —
знаете,
больного? — жена
узнала про этого Landau и взяла его к мужу.
Вернувшись от
больного на ночь в свои два нумера, Левин сидел, опустив голову, не
зная, что делать.