Неточные совпадения
Я
не знаю, ненавидел или любил я его, но он наполнял собою все мое будущее, все расчеты мои на жизнь, — и
это случилось само собою,
это шло вместе с ростом.
О mon cher,
этот детский вопрос в наше время просто страшен: покамест
эти золотые головки, с кудрями и с невинностью, в первом детстве, порхают перед тобой и смотрят на тебя, с их светлым смехом и светлыми глазками, — то точно ангелы Божии или прелестные птички; а потом… а потом
случается, что лучше бы они и
не вырастали совсем!
Он как-то вдруг оборвал, раскис и задумался. После потрясений (а потрясения с ним могли
случаться поминутно, Бог знает с чего) он обыкновенно на некоторое время как бы терял здравость рассудка и переставал управлять собой; впрочем, скоро и поправлялся, так что все
это было
не вредно. Мы просидели с минуту. Нижняя губа его, очень полная, совсем отвисла… Всего более удивило меня, что он вдруг упомянул про свою дочь, да еще с такою откровенностью. Конечно, я приписал расстройству.
Я там ничего
не говорю: конечно, все
это святыня и все может
случиться…
А ведь
это чуть-чуть было
не случилось в Эмсе с Андреем Петровичем!
(Сделаю здесь необходимое нотабене: если бы
случилось, что мать пережила господина Версилова, то осталась бы буквально без гроша на старости лет, когда б
не эти три тысячи Макара Ивановича, давно уже удвоенные процентами и которые он оставил ей все целиком, до последнего рубля, в прошлом году, по духовному завещанию. Он предугадал Версилова даже в то еще время.)
Я вовсе
не читателю задаю
этот вопрос, я только представляю себе
эту тогдашнюю минуту, и совершенно
не в силах даже и теперь объяснить, каким образом
случилось, что я вдруг бросился за занавеску и очутился в спальне Татьяны Павловны.
— Про
это я ничего
не знаю, — заключил Васин. — Лидия Ахмакова умерла недели две спустя после своего разрешения; что тут
случилось —
не знаю. Князь, только лишь возвратясь из Парижа, узнал, что был ребенок, и, кажется, сначала
не поверил, что от него… Вообще,
эту историю со всех сторон держат в секрете даже до сих пор.
— Васин, — сказал я наутро, часу уже в шестом, — если б
не ваш Стебельков,
не случилось бы, может,
этого.
Он
не договорил и очень неприятно поморщился. Часу в седьмом он опять уехал; он все хлопотал. Я остался наконец один-одинехонек. Уже рассвело. Голова у меня слегка кружилась. Мне мерещился Версилов: рассказ
этой дамы выдвигал его совсем в другом свете. Чтоб удобнее обдумать, я прилег на постель Васина так, как был, одетый и в сапогах, на минутку, совсем без намерения спать — и вдруг заснул, даже
не помню, как и
случилось. Я проспал почти четыре часа; никто-то
не разбудил меня.
— Тут вышло недоразумение, и недоразумение слишком ясное, — благоразумно заметил Васин. — Мать ее говорит, что после жестокого оскорбления в публичном доме она как бы потеряла рассудок. Прибавьте обстановку, первоначальное оскорбление от купца… все
это могло
случиться точно так же и в прежнее время, и нисколько, по-моему,
не характеризует особенно собственно теперешнюю молодежь.
— Mon cher,
не кричи,
это все так, и ты, пожалуй, прав, с твоей точки. Кстати, друг мой, что
это случилось с тобой прошлый раз при Катерине Николаевне? Ты качался… я думал, ты упадешь, и хотел броситься тебя поддержать.
Но уж и досталось же ему от меня за
это! Я стал страшным деспотом. Само собою, об
этой сцене потом у нас и помину
не было. Напротив, мы встретились с ним на третий же день как ни в чем
не бывало — мало того: я был почти груб в
этот второй вечер, а он тоже как будто сух.
Случилось это опять у меня; я почему-то все еще
не пошел к нему сам, несмотря на желание увидеть мать.
Никак
не запомню, по какому поводу был у нас
этот памятный для меня разговор; но он даже раздражился, чего с ним почти никогда
не случалось. Говорил страстно и без насмешки, как бы и
не мне говорил. Но я опять-таки
не поверил ему:
не мог же он с таким, как я, говорить о таких вещах серьезно?
— О, я
не вам! — быстро ответил я, но уж Стебельков непозволительно рассмеялся, и именно, как объяснилось после, тому, что Дарзан назвал меня князем. Адская моя фамилия и тут подгадила. Даже и теперь краснею от мысли, что я, от стыда конечно,
не посмел в ту минуту поднять
эту глупость и
не заявил вслух, что я — просто Долгорукий.
Это случилось еще в первый раз в моей жизни. Дарзан в недоумении глядел на меня и на смеющегося Стебелькова.
Я заговаривал с нею и о князе Сергее Петровиче, и она очень слушала и, мне казалось, интересовалась
этими сведениями; но как-то всегда так
случалось, что я сам сообщал их, а она никогда
не расспрашивала.
Ничего подобного
этому я
не мог от нее представить и сам вскочил с места,
не то что в испуге, а с каким-то страданием, с какой-то мучительной раной на сердце, вдруг догадавшись, что
случилось что-то тяжелое. Но мама
не долго выдержала: закрыв руками лицо, она быстро вышла из комнаты. Лиза, даже
не глянув в мою сторону, вышла вслед за нею. Татьяна Павловна с полминуты смотрела на меня молча.
Одним словом, меня поздравлять
не с чем, и тут никогда, никогда
не может ничего
случиться, — задыхался я и летел, и мне так хотелось лететь, мне так было
это приятно, — знаете… ну уж пусть будет так однажды, один маленький разочек!
Я знаю, что за
этими рулетками
случаются иногда воры, то есть
не то что с улицы, а просто из известных игроков.
Я был бесконечно изумлен;
эта новость была всех беспокойнее: что-то вышло, что-то произошло, что-то непременно
случилось, чего я еще
не знаю! Я вдруг мельком вспомнил, как Версилов промолвил мне вчера: «
Не я к тебе приду, а ты ко мне прибежишь». Я полетел к князю Николаю Ивановичу, еще более предчувствуя, что там разгадка. Васин, прощаясь, еще раз поблагодарил меня.
— Ничего ему
не будет, мама, никогда ему ничего
не бывает, никогда ничего с ним
не случится и
не может
случиться.
Это такой человек! Вот Татьяна Павловна, ее спросите, коли
не верите, вот она. (Татьяна Павловна вдруг вошла в комнату.) Прощайте, мама. Я к вам сейчас, и когда приду, опять спрошу то же самое…
— Непременно есть и «должны быть они»! — вырвалось у меня неудержимо и с жаром,
не знаю почему; но меня увлек тон Версилова и пленила как бы какая-то идея в слове «должны быть они». Разговор
этот был для меня совсем неожиданностью. Но в
эту минуту вдруг
случилось нечто тоже совсем неожиданное.
Со мной
случился рецидив болезни; произошел сильнейший лихорадочный припадок, а к ночи бред. Но
не все был бред: были бесчисленные сны, целой вереницей и без меры, из которых один сон или отрывок сна я на всю жизнь запомнил. Сообщаю без всяких объяснений;
это было пророчество, и пропустить
не могу.
— Андрей Петрович, — схватил я его за руку,
не подумав и почти в вдохновении, как часто со мною
случается (дело было почти в темноте), — Андрей Петрович, я молчал, — ведь вы видели
это, — я все молчал до сих пор, знаете для чего? Для того, чтоб избегнуть ваших тайн. Я прямо положил их
не знать никогда. Я — трус, я боюсь, что ваши тайны вырвут вас из моего сердца уже совсем, а я
не хочу
этого. А коли так, то зачем бы и вам знать мои секреты? Пусть бы и вам все равно, куда бы я ни пошел!
Не так ли?
Я должен здесь признаться в одной глупости (так как
это уже давно прошло), я должен признаться, что я уже давно пред тем хотел жениться — то есть
не хотел и
этого бы никогда
не случилось (да и
не случится впредь, даю слово), но я уже
не раз и давно уже перед тем мечтал о том, как хорошо бы жениться — то есть ужасно много раз, особенно засыпая, каждый раз на ночь.
Не знаю, смогу ли передать
это ясно; но только вся душа его была возмущена именно от факта, что с ним
это могло
случиться.
Сказав
это, он вдруг ушел; я же остался, стоя на месте и до того в смущении, что
не решился воротить его. Выражение «документ» особенно потрясло меня: от кого же бы он узнал, и в таких точных выражениях, как
не от Ламберта? Я воротился домой в большом смущении. Да и как же могло
случиться, мелькнуло во мне вдруг, чтоб такое «двухлетнее наваждение» исчезло как сон, как чад, как видение?
На
этот счет он был рыцарем; так что рано или поздно он вдруг мог встать и приступить к исполнению своего намерения с неудержимою силой, что весьма и весьма
случается именно с слабыми характерами, ибо у них есть такая черта, до которой
не надобно доводить их.
Можно еще было предположить, и с чрезвычайною вероятностью, что Катерина Николаевна, получив приглашение Ламберта, заедет сначала к нам, к Татьяне Павловне, чтоб разъяснить дело; но зато ведь
этого могло и
не случиться и она прямо могла проехать к ним, а уж тогда — она пропала!
Но я знаю, что мама часто и теперь садится подле него и тихим голосом, с тихой улыбкой, начинает с ним заговаривать иногда о самых отвлеченных вещах: теперь она вдруг как-то осмелилась перед ним, но как
это случилось —
не знаю.