Неточные совпадения
Что же до характера моей матери, то до восемнадцати лет Татьяна Павловна продержала ее при себе, несмотря на настояния приказчика отдать
в Москву
в ученье, и дала ей некоторое воспитание, то есть научила шить, кроить,
ходить с девичьими манерами и даже слегка читать.
«Я буду не один, — продолжал я раскидывать,
ходя как угорелый все эти последние дни
в Москве, — никогда теперь уже не буду один, как
в столько ужасных лет до сих пор: со мной будет моя идея, которой я никогда не изменю, даже и
в том случае, если б они мне все там понравились, и дали мне счастье, и я прожил бы с ними хоть десять лет!» Вот это-то впечатление, замечу вперед, вот именно эта-то двойственность планов и целей моих, определившаяся еще
в Москве и которая не оставляла меня ни на один миг
в Петербурге (ибо не знаю, был ли такой день
в Петербурге, который бы я не ставил впереди моим окончательным сроком, чтобы порвать с ними и удалиться), — эта двойственность, говорю я, и была, кажется, одною из главнейших причин многих моих неосторожностей, наделанных
в году, многих мерзостей, многих даже низостей и, уж разумеется, глупостей.
Она меня не могла знать
в лицо, но, конечно, слышала, что я
хожу к князю.
Я никогда не
ходил на аукционы, я еще не позволял себе этого; и хоть теперешний «шаг» мой был только примерный, но и к этому шагу я положил прибегнуть лишь тогда, когда кончу с гимназией, когда порву со всеми, когда забьюсь
в скорлупу и стану совершенно свободен.
Так как видеть Крафта
в настоящих обстоятельствах для меня было капитально важно, то я и попросил Ефима тотчас же свести меня к нему на квартиру, которая, оказалось, была
в двух шагах, где-то
в переулке. Но Зверев объявил, что час тому уж его встретил и что он
прошел к Дергачеву.
Я описал мои два опыта;
в Петербурге, как известно уже, я сделал третий —
сходил на аукцион и, за один удар, взял семь рублей девяносто пять копеек барыша.
Сделаю предисловие: читатель, может быть, ужаснется откровенности моей исповеди и простодушно спросит себя: как это не краснел сочинитель? Отвечу, я пишу не для издания; читателя же, вероятно, буду иметь разве через десять лет, когда все уже до такой степени обозначится,
пройдет и докажется, что краснеть уж нечего будет. А потому, если я иногда обращаюсь
в записках к читателю, то это только прием. Мой читатель — лицо фантастическое.
В этих забавах
прошло дней восемь; не понимаю, как могло это мне понравиться; да и не нравилось же, а так.
Короче, я прямо вывожу, что, имея
в уме нечто неподвижное, всегдашнее, сильное, которым страшно занят, — как бы удаляешься тем самым от всего мира
в пустыню, и все, что случается,
проходит лишь вскользь, мимо главного.
— Первые годы детства моего
прошли тоже
в деревне.
— Я, конечно, не нахожу унизительного, но мы вовсе не
в таком соглашении, а, напротив, даже
в разногласии, потому что я на днях, завтра, оставляю
ходить к князю, не видя там ни малейшей службы…
— Да
в том, что ты
ходишь, что ты сидишь с ним, — служба!
Вы
сходили с лестницы, чтобы сесть
в карету и куда-то ехать;
в Москву вы прибыли тогда один, после чрезвычайно долгого отсутствия и на короткое время, так что вас всюду расхватали и вы почти не жили дома.
Я знал, что Андроников уже переведен
в Петербург, и решил, что я отыщу дом Фанариотовой на Арбате; «ночь где-нибудь
прохожу или просижу, а утром расспрошу кого-нибудь на дворе дома: где теперь Андрей Петрович и если не
в Москве, то
в каком городе или государстве?
Теперь вникните:
проходит четвертый господин и желает определить характер всех нас троих, вместе с раздавленным,
в смысле практичности и основательности…
Прошло минут десять, и вдруг,
в самой середине одного раскатистого взрыва хохота, кто-то, точь-в-точь как давеча, прянул со стула, затем раздались крики обеих женщин, слышно было, как вскочил и Стебельков, что он что-то заговорил уже другим голосом, точно оправдывался, точно упрашивая, чтоб его дослушали…
Выйдя, я тотчас пустился отыскивать квартиру; но я был рассеян, пробродил несколько часов по улицам и хоть зашел
в пять или шесть квартир от жильцов, но уверен, что мимо двадцати
прошел, не заметив их.
Я слышал, как неторопливыми шагами
прошла по коридорчику кухарка и молча, точь-в-точь как и давеча меня, впустила вошедших.
Объяснение это последовало при странных и необыкновенных обстоятельствах. Я уже упоминал, что мы жили
в особом флигеле на дворе; эта квартира была помечена тринадцатым номером. Еще не войдя
в ворота, я услышал женский голос, спрашивавший у кого-то громко, с нетерпением и раздражением: «Где квартира номер тринадцать?» Это спрашивала дама, тут же близ ворот, отворив дверь
в мелочную лавочку; но ей там, кажется, ничего не ответили или даже прогнали, и она
сходила с крылечка вниз, с надрывом и злобой.
Я не знаю, жена ли вы ему, но знайте, что этот господин вырезает газетные объявления, где на последние деньги публикуются гувернантки и учительницы, и
ходит по этим несчастным, отыскивая бесчестной поживы и втягивая их
в беду деньгами.
Сходила я к купцу
в последний раз, расплакалась у него вволю: „Хорошо, говорит“, — не слушает даже.
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась к дверям, двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что приходила к нам, ударила мою Олю два раза
в щеку и вытолкнула
в дверь: „Не стоишь, говорит, ты, шкура,
в благородном доме быть!“ А другая кричит ей на лестницу: „Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то не стали!“ Всю ночь эту она
в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней, встанет,
ходит: „
В суд, говорит, на нее,
в суд!“ Я молчу: ну что, думаю, тут
в суде возьмешь, чем докажешь?
Я было стала ей говорить, всплакнула даже тут же на постели, — отвернулась она к стене: «Молчите, говорит, дайте мне спать!» Наутро смотрю на нее,
ходит, на себя непохожа; и вот, верьте не верьте мне, перед судом Божиим скажу: не
в своем уме она тогда была!
Версилов, говорит, это точь-в-точь как генералы здешние, которых
в газетах описывают; разоденется генерал во все ордена и пойдет по всем гувернанткам, что
в газетах публикуются, и
ходит и что надо находит; а коли не найдет чего надо, посидит, поговорит, наобещает с три короба и уйдет, — все-таки развлечение себе доставил».
Я дал слово,
в ту же ночь, к вам не
ходить никогда и пришел к вам вчера поутру только со зла, понимаете вы: со зла.
— Да еще же бы нет! — вскричал наконец Васин (он все продолжал улыбаться, нисколько не удивляясь на меня), — да это так ведь и бывает всегда, почти со всеми, и первым даже делом; только
в этом никто не признается, да и не надо совсем признаваться, потому что, во всяком случае, это
пройдет и из этого ничего не будет.
Выйдя на улицу, я повернул налево и пошел куда попало.
В голове у меня ничего не вязалось. Шел я тихо и, кажется,
прошел очень много, шагов пятьсот, как вдруг почувствовал, что меня слегка ударили по плечу. Обернулся и увидел Лизу: она догнала меня и слегка ударила зонтиком. Что-то ужасно веселое, а на капельку и лукавое, было
в ее сияющем взгляде.
— У Столбеевой. Когда мы
в Луге жили, я у ней по целым дням сиживала; она и маму у себя принимала и к нам даже
ходила. А она ни к кому почти там не
ходила. Андрею Петровичу она дальняя родственница, и князьям Сокольским родственница: она князю какая-то бабушка.
Но тогда,
в то утро, я хоть и начинал уже мучиться, но мне все-таки казалось, что это вздор: «Э, тут и без меня „нагорело и накипело“, — повторял я по временам, — э, ничего,
пройдет!
Поражало меня тоже, что он больше любил сам приходить ко мне, так что я наконец ужасно редко стал
ходить к маме,
в неделю раз, не больше, особенно
в самое последнее время, когда я уж совсем завертелся.
Но я знал наверно, что у него были знакомства;
в последнее время он даже возобновил многие прежние сношения
в светском кругу,
в последний год им оставленные; но, кажется, он не особенно соблазнялся ими и многое возобновил лишь официально, более же любил
ходить ко мне.
Где-то
в Коране Аллах повелевает пророку взирать на «строптивых» как на мышей, делать им добро и
проходить мимо, — немножко гордо, но верно.
— Тоже не знаю, князь; знаю только, что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и
в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до того простое, что мы никак не можем поверить, чтоб оно было так просто, и, естественно,
проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая.
— Вы говорите: Версилову десять тысяч. Если я беру у вас теперь, то, конечно, эти деньги пойдут
в зачет двадцати тысяч Версилова; я иначе не допускаю. Но… но я наверно и сам отдам… Да неужели же вы думаете, что Версилов к вам
ходит за деньгами?
— Ну, представь же себе, я заходил к Татьяне Павловне ровнешенько
в половину четвертого, минута
в минуту, и она встретила меня
в кухне: я ведь почти всегда к ней
хожу через черный ход.
«Это искушение, а я
пройду мимо его, — решил я наконец, одумавшись, — меня пугали фактом, а я не поверил и не потерял веру
в ее чистоту!
Я тотчас их начал мирить,
сходил к жильцу, очень грубому, рябому дураку, чрезвычайно самолюбивому чиновнику, служившему
в одном банке, Червякову, которого я очень сам не любил, но с которым жил, однако же, ладно, потому что имел низость часто подтрунивать вместе с ним над Петром Ипполитовичем.
— Что? Как! — вскричал я, и вдруг мои ноги ослабели, и я бессильно опустился на диван. Он мне сам говорил потом, что я побледнел буквально как платок. Ум замешался во мне. Помню, мы все смотрели молча друг другу
в лицо. Как будто испуг
прошел по его лицу; он вдруг наклонился, схватил меня за плечи и стал меня поддерживать. Я слишком помню его неподвижную улыбку;
в ней были недоверчивость и удивление. Да, он никак не ожидал такого эффекта своих слов, потому что был убежден
в моей виновности.
— Постой, Лиза, постой, о, как я был глуп! Но глуп ли? Все намеки сошлись только вчера
в одну кучу, а до тех пор откуда я мог узнать? Из того, что ты
ходила к Столбеевой и к этой… Дарье Онисимовне? Но я тебя за солнце считал, Лиза, и как могло бы мне прийти что-нибудь
в голову? Помнишь, как я тебя встретил тогда, два месяца назад, у него на квартире, и как мы с тобой шли тогда по солнцу и радовались… тогда уже было? Было?
— Совершенно! — произнес я
в высшей степени убежденным голосом. Я сидел
в креслах перед столом, а он
ходил по комнате.
— Вот это — особа-с! Нет-с, вот это — так особа! — восклицал он. — Нет-с, это не по-нашему; мы вот сидим да и ничего, а тут захотелось испить водицы
в настоящем источнике — и испила. Это… это — древняя статуя! Это — древняя статуя Минервы-с, только
ходит и современное платье носит!
Катерина Николаевна
сходила вниз,
в своей шубе, и рядом с ней шел или, лучше сказать, вел ее высокий стройный офицер,
в форме, без шинели, с саблей; шинель нес за ним лакей.
Он быстро вырвал из моей руки свою руку, надел шляпу и, смеясь, смеясь уже настоящим смехом, вышел из квартиры. Что мне было догонять его, зачем? Я все понял и — все потерял
в одну минуту! Вдруг я увидел маму; она
сошла сверху и робко оглядывалась.
Я же не помнил, что он входил. Не знаю почему, но вдруг ужасно испугавшись, что я «спал», я встал и начал
ходить по комнате, чтоб опять не «заснуть». Наконец, сильно начала болеть голова. Ровно
в десять часов вошел князь, и я удивился тому, что я ждал его; я о нем совсем забыл, совсем.
В десять часов мы легли спать; я завернулся с головой
в одеяло и из-под подушки вытянул синенький платочек: я для чего-то опять
сходил, час тому назад, за ним
в ящик и, только что постлали наши постели, сунул его под подушку.
Я заявил наконец Версилову, что если доктор не перестанет
ходить, то я наговорю ему что-нибудь уже
в десять раз неприятнее.
Тогда я обрадовался и страх мой
прошел, но я ошибался, как и узнал потом, к моему удивлению: он во время моей болезни уже заходил, но Версилов умолчал мне об этом, и я заключил, что для Ламберта я уже канул
в вечность.
Напротив, как бы рассмотрев меня всего, до последней черты,
в эти пять или десять секунд молчания, он вдруг улыбнулся и даже тихо и неслышно засмеялся, и хоть смех
прошел скоро, но светлый, веселый след его остался
в его лице и, главное,
в глазах, очень голубых, лучистых, больших, но с опустившимися и припухшими от старости веками, и окруженных бесчисленными крошечными морщинками.
Слышу, деточки, голоса ваши веселые, слышу шаги ваши на родных отчих могилках
в родительский день; живите пока на солнышке, радуйтесь, а я за вас Бога помолю,
в сонном видении к вам
сойду… все равно и по смерти любовь!..
— Ну да, так я и знал, народные предрассудки: «лягу, дескать, да, чего доброго, уж и не встану» — вот чего очень часто боятся
в народе и предпочитают лучше
проходить болезнь на ногах, чем лечь
в больницу. А вас, Макар Иванович, просто тоска берет, тоска по волюшке да по большой дорожке — вот и вся болезнь; отвыкли подолгу на месте жить. Ведь вы — так называемый странник? Ну, а бродяжество
в нашем народе почти обращается
в страсть. Это я не раз заметил за народом. Наш народ — бродяга по преимуществу.