Я прибежал к Ламберту. О, как ни желал бы я придать логический вид и отыскать хоть малейший здравый смысл в моих поступках в тот вечер и во всю
ту ночь, но даже и теперь, когда могу уже все сообразить, я никак не в силах представить дело в надлежащей ясной связи. Тут было чувство или, лучше сказать, целый хаос чувств, среди которых я, естественно, должен был заблудиться. Правда, тут было одно главнейшее чувство, меня подавлявшее и над всем командовавшее, но… признаваться ли в нем? Тем более что я не уверен…
Все это я таил с тех самых пор в моем сердце, а теперь пришло время и — я подвожу итог. Но опять-таки и в последний раз: я, может быть, на целую половину или даже на семьдесят пять процентов налгал на себя! В
ту ночь я ненавидел ее, как исступленный, а потом как разбушевавшийся пьяный. Я сказал уже, что это был хаос чувств и ощущений, в котором я сам ничего разобрать не мог. Но, все равно, их надо было высказать, потому что хоть часть этих чувств да была же наверно.
Неточные совпадения
Я знал, что Андроников уже переведен в Петербург, и решил, что я отыщу дом Фанариотовой на Арбате; «
ночь где-нибудь прохожу или просижу, а утром расспрошу кого-нибудь на дворе дома: где теперь Андрей Петрович и если не в Москве,
то в каком городе или государстве?
Когда внесли чай, я объяснил ему, что попрошу его гостеприимства всего только на одну
ночь и что если нельзя,
то пусть скажет, и я перееду на постоялый двор.
Я дал слово, в
ту же
ночь, к вам не ходить никогда и пришел к вам вчера поутру только со зла, понимаете вы: со зла.
— Вообразите, я по поводу одной самоубийцы всю
ночь проспал одевшись, — заметил я с рассеянным видом, и так как он тотчас же выразил внимание,
то вкратце и рассказал.
Князь, воротившись с игры, написал в
ту же
ночь два письма — одно мне, а другое в
тот прежний его полк, в котором была у него история с корнетом Степановым.
— Болен, друг, ногами пуще; до порога еще донесли ноженьки, а как вот тут сел, и распухли. Это у меня с прошлого самого четверга, как стали градусы (NB
то есть стал мороз). Мазал я их доселе мазью, видишь; третьего года мне Лихтен, доктор, Едмунд Карлыч, в Москве прописал, и помогала мазь, ух помогала; ну, а вот теперь помогать перестала. Да и грудь тоже заложило. А вот со вчерашнего и спина, ажно собаки едят… По ночам-то и не сплю.
— Только ты мать не буди, — прибавил он, как бы вдруг что-то припомнив. — Она тут всю
ночь подле суетилась, да неслышно так, словно муха; а теперь, я знаю, прилегла. Ох, худо больному старцу, — вздохнул он, — за что, кажись, только душа зацепилась, а все держится, а все свету рада; и кажись, если б всю-то жизнь опять сызнова начинать, и
того бы, пожалуй, не убоялась душа; хотя, может, и греховна такая мысль.
— Тайна что? Все есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды всем сонмом на небе блещут в
ночи — все одна эта тайна, одинаковая. А всех большая тайна — в
том, что душу человека на
том свете ожидает. Вот так-то, друг!
— Это ровно ничего не значит! — перебил я, — и не понимаю только, почему такое пустое обстоятельство вас так мучит… Ах, князь, с
тех пор, с
той самой
ночи, — помните…
Верите ли, он иногда
ночью или когда один долго сидит,
то начинает плакать, и знаете, когда он плачет,
то как-то особенно, как никто не плачет: он заревет, ужасно заревет, и это, знаете, еще жальче…
Я должен здесь признаться в одной глупости (так как это уже давно прошло), я должен признаться, что я уже давно пред
тем хотел жениться —
то есть не хотел и этого бы никогда не случилось (да и не случится впредь, даю слово), но я уже не раз и давно уже перед
тем мечтал о
том, как хорошо бы жениться —
то есть ужасно много раз, особенно засыпая, каждый раз на
ночь.
Мне дали тесную комнатку, и так как я всю
ночь был в дороге,
то и заснул после обеда, в четыре часа пополудни.
Так как мы проговорили тогда весь вечер и просидели до
ночи,
то я и не привожу всех речей, но передам лишь
то, что объяснило мне наконец один загадочный пункт в его жизни.
Но если все это — так,
то, значит, с ним опять случился за
ночь переворот, опять кризис, и это — после вчерашнего-то восторга, умиления, пафоса!
От кого придут деньги — я не справлялся; я знал, что от Версилова, а так как я день и
ночь мечтал тогда, с замиранием сердца и с высокомерными планами, о встрече с Версиловым,
то о нем вслух совсем перестал говорить, даже с Марьей Ивановной.
Вся публика прочла еще как-то недавно в газетах жалобу какого-то господина, просидевшего всю
ночь под арестом, связанного, и тоже в комнате для вытрезвления, но
тот, кажется, был даже и не виноват; я же был виновен.
О! я не стану описывать мои чувства, да и некогда мне, но отмечу лишь одно: может быть, никогда не переживал я более отрадных мгновений в душе моей, как в
те минуты раздумья среди глубокой
ночи, на нарах, под арестом.
Неточные совпадения
У
ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. //
Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, //
То говорливой,
то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
В
тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только в январе // На третье в
ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, // И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, // И
ночь, и звезды, и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней
тьмы, // И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
Но в продолжение
того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная
ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.