Неточные совпадения
Он не
то чтобы был начетчик или грамотей (хотя знал церковную службу всю и особенно житие некоторых святых, но
более понаслышке), не
то чтобы был вроде, так сказать, дворового резонера, он просто был характера упрямого, подчас даже рискованного; говорил с амбицией, судил бесповоротно и, в заключение, «жил почтительно», — по собственному удивительному его выражению, — вот он каков был тогда.
Впрочем, он был еще вовсе не старик, ему было всего сорок пять лет; вглядываясь же дальше, я нашел в красоте его даже что-то
более поражающее, чем
то, что уцелело в моем воспоминании.
Кроме нищеты, стояло нечто безмерно серьезнейшее, — не говоря уже о
том, что все еще была надежда выиграть процесс о наследстве, затеянный уже год у Версилова с князьями Сокольскими, и Версилов мог получить в самом ближайшем будущем имение, ценностью в семьдесят, а может и несколько
более тысяч.
— Если Россия только материал для
более благородных племен,
то почему же ей и не послужить таким материалом?
Я вошел тут же на Петербургской, на Большом проспекте, в один мелкий трактир, с
тем чтоб истратить копеек двадцать и не
более двадцати пяти —
более я бы тогда ни за что себе не позволил.
Между
тем при этом способе накопления,
то есть при нищенстве, нужно питаться, чтобы скопить такие деньги, хлебом с солью и
более ничем; по крайней мере я так понимаю.
Могущество! Я убежден, что очень многим стало бы очень смешно, если б узнали, что такая «дрянь» бьет на могущество. Но я еще
более изумлю: может быть, с самых первых мечтаний моих,
то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих пор. При этом замечу, что я прощения не прошу.
Тушар кончил
тем, что полюбил
более пинать меня коленком сзади, чем бить по лицу; а через полгода так даже стал меня иногда и ласкать; только нет-нет, а в месяц раз, наверно, побьет, для напоминания, чтоб не забывался.
Но всего
более поразило меня впоследствии, и именно впоследствии, а не вначале (прибавил Версилов) —
то, что этот Макар чрезвычайно осанист собою и, уверяю тебя, чрезвычайно красив.
— Стебельков, — продолжал он, — слишком вверяется иногда своему практическому здравомыслию, а потому и спешит сделать вывод сообразно с своей логикой, нередко весьма проницательной; между
тем происшествие может иметь на деле гораздо
более фантастический и неожиданный колорит, взяв во внимание действующих лиц. Так случилось и тут: зная дело отчасти, он заключил, что ребенок принадлежит Версилову; и однако, ребенок не от Версилова.
А между
тем, искренно говорю, никогда я не видел
более жестокого и прямого горя, как смотря на эту несчастную.
По-настоящему, я совершенно был убежден, что Версилов истребит письмо, мало
того, хоть я говорил Крафту про
то, что это было бы неблагородно, и хоть и сам повторял это про себя в трактире, и что «я приехал к чистому человеку, а не к этому», — но еще
более про себя,
то есть в самом нутре души, я считал, что иначе и поступить нельзя, как похерив документ совершенно.
И даже до
того, что сознание позора, мелькавшее минутами (частыми минутами!), от которого содрогалась душа моя, — это-то сознание — поверят ли? — пьянило меня еще
более: «А что ж, падать так падать; да не упаду же, выеду!
Я промолчал; ну что тут можно было извлечь? И однако же, после каждого из подобных разговоров я еще
более волновался, чем прежде. Кроме
того, я видел ясно, что в нем всегда как бы оставалась какая-то тайна; это-то и привлекало меня к нему все больше и больше.
Не ревновал тоже и к
тому, что он говорил с ним как бы серьезнее, чем со мной,
более, так сказать, положительно и менее пускал насмешки; но я был так тогда счастлив, что это мне даже нравилось.
Версилов несколько раз намекал ему, что не в
том состоит княжество, и хотел насадить в его сердце
более высшую мысль; но князь под конец как бы стал обижаться, что его учат.
Владей он тогда собой
более, именно так, как до
той минуты владел, он не сделал бы мне этого вопроса о документе; если же сделал,
то наверно потому, что сам был в исступлении.
А так как я и до сих пор держусь убеждения, что в азартной игре, при полном спокойствии характера, при котором сохранилась бы вся тонкость ума и расчета, невозможно не одолеть грубость слепого случая и не выиграть —
то, естественно, я должен был тогда все
более и
более раздражаться, видя, что поминутно не выдерживаю характера и увлекаюсь, как совершенный мальчишка.
«Выиграю — мое счастье, проставлю —
тем лучше; никогда уже
более не буду играть».
Мне было все равно, потому что я решился, и, кроме
того, все это меня поражало; я сел молча в угол, как можно
более в угол, и просидел, не смигнув и не пошевельнувшись, до конца объяснения…
Я не помню даже времени в целой жизни моей, когда бы я был полон
более надменных ощущений, как в
те первые дни моего выздоровления,
то есть когда валялась соломинка на постели.
— «
Тем даже прекрасней оно, что тайна…» Это я запомню, эти слова. Вы ужасно неточно выражаетесь, но я понимаю… Меня поражает, что вы гораздо
более знаете и понимаете, чем можете выразить; только вы как будто в бреду… — вырвалось у меня, смотря на его лихорадочные глаза и на побледневшее лицо. Но он, кажется, и не слышал моих слов.
Когда Версилов передавал мне все это, я, в первый раз тогда, вдруг заметил, что он и сам чрезвычайно искренно занят этим стариком,
то есть гораздо
более, чем я бы мог ожидать от человека, как он, и что он смотрит на него как на существо, ему и самому почему-то особенно дорогое, а не из-за одной только мамы.
Характер этих рассказов был странный, вернее
то, что не было в них никакого общего характера; нравоучения какого-нибудь или общего направления нельзя было выжать, разве
то, что все
более или менее были умилительны.
Но ничего
более не открыл, сидит, молчит. Удивился архимандрит да с
тем и отъехал: ничего уж тут не поделаешь.
Но из слов моих все-таки выступило ясно, что я из всех моих обид
того рокового дня всего
более запомнил и держал на сердце лишь обиду от Бьоринга и от нее: иначе я бы не бредил об этом одном у Ламберта, а бредил бы, например, и о Зерщикове; между
тем оказалось лишь первое, как узнал я впоследствии от самого Ламберта.
Он осекся и опять уставился в меня с
теми же вытаращенными глазами и с
тою же длинною, судорожною, бессмысленно-вопрошающей улыбкой, раздвигавшейся все
более и
более. Лицо его постепенно бледнело. Что-то вдруг как бы сотрясло меня: я вспомнил вчерашний взгляд Версилова, когда он передавал мне об аресте Васина.
— Нет, не смеюсь, — проговорил я проникнутым голосом, — вовсе не смеюсь: вы потрясли мое сердце вашим видением золотого века, и будьте уверены, что я начинаю вас понимать. Но
более всего я рад
тому, что вы так себя уважаете. Я спешу вам заявить это. Никогда я не ожидал от вас этого!
Нас, может быть, всего только тысяча человек — может,
более, может, менее, — но вся Россия жила лишь пока для
того, чтобы произвести эту тысячу.
Нельзя
более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за
то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их — мне милей, чем Россия.
А между
тем, клянусь, она
более чем кто-нибудь способна понимать мои недостатки, да и в жизни моей я не встречал с таким тонким и догадливым сердцем женщины.
Впишу здесь, пожалуй, и собственное мое суждение, мелькнувшее у меня в уме, пока я тогда его слушал: я подумал, что любил он маму
более, так сказать, гуманною и общечеловеческою любовью, чем простою любовью, которою вообще любят женщин, и чуть только встретил женщину, которую полюбил этою простою любовью,
то тотчас же и не захотел этой любви — вероятнее всего с непривычки.
Черт меня дернул разгорячиться перед ним до
того, что я, кончая речь и с наслаждением отчеканивая слова и возвышая все
более и
более голос, вошел вдруг в такой жар, что всунул эту совсем ненужную подробность о
том,
то передам документ через Татьяну Павловну и у нее на квартире!
Таким образом, на этом поле пока и шла битва: обе соперницы как бы соперничали одна перед другой в деликатности и терпении, и князь в конце концов уже не знал, которой из них
более удивляться, и, по обыкновению всех слабых, но нежных сердцем людей, кончил
тем, что начал страдать и винить во всем одного себя.
О! я не стану описывать мои чувства, да и некогда мне, но отмечу лишь одно: может быть, никогда не переживал я
более отрадных мгновений в душе моей, как в
те минуты раздумья среди глубокой ночи, на нарах, под арестом.
Я с
того самого дня, который он прожил на моей квартире, не видал его
более.
Неточные совпадения
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на
то, — подумал он сам в себе, — так мешкать
более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить
более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут,
то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше
той, которая ему назначена; пятый, с желанием
более ограниченным, спит и грезит о
том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Бричка между
тем поворотила в
более пустынные улицы; скоро потянулись одни длинные деревянные заборы, предвещавшие конец города.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще
более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю;
тот же закопченный потолок;
та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу;
те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все
то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.