Неточные совпадения
Я написал кому следует, через кого следует в Петербург, чтобы меня окончательно оставили в покое, денег на содержание мое больше не присылали и, если возможно, чтоб забыли меня вовсе (то
есть, разумеется, в случае, если меня сколько-нибудь помнили), и, наконец, что в университет я «ни за что» не поступлю.
А между тем можно бы
было представить ему прекрасные выводы: что жизнь скоропостижна, что все смертны, представить из календаря статистику,
сколько умирает от скарлатины детей…
Ну пусть эти случаи даже слишком редки; все равно, главным правилом
будет у меня — не рисковать ничем, и второе — непременно в день хоть сколько-нибудь нажить сверх минимума, истраченного на мое содержание, для того чтобы ни единого дня не прерывалось накопление.
Мы, то
есть прекрасные люди, в противоположность народу, совсем не умели тогда действовать в свою пользу: напротив, всегда себе пакостили
сколько возможно, и я подозреваю, что это-то и считалось у нас тогда какой-то «высшей и нашей же пользой», разумеется в высшем смысле.
Сколько я мог заключить, гость, несмотря на любезность и кажущееся простодушие тона,
был очень чопорен и, конечно, ценил себя настолько, что визит свой мог считать за большую честь даже кому бы то ни
было.
То-то и
есть, что он давеча удивил меня не столько приходом своим к князю (так как он и обещал ему
быть),
сколько тем, что он хоть и подмигивал мне по своей глупой привычке, но вовсе не на ту тему, на которую я ожидал.
— А
сколько я вынес позору, и как этот князь должен
был меня презирать!
Представлял я тоже себе,
сколько перенесу я от мальчишек насмешек, только что она уйдет, а может, и от самого Тушара, — и ни малейшего доброго чувства не
было к ней в моем сердце.
— Уверяю вас, — обратился я вдруг к доктору, — что бродяги — скорее мы с вами и все,
сколько здесь ни
есть, а не этот старик, у которого нам с вами еще поучиться, потому что у него
есть твердое в жизни, а у нас,
сколько нас ни
есть, ничего твердого в жизни… Впрочем, где вам это понять.
А народ рассчитывал произвольно; возьмет счеты, наденет очки: „Тебе, Фома,
сколько?“ — „С Рождества не брал, Максим Иванович, тридцать девять рублев моих
есть“.
Здешний народ развратен; без меня б они все здесь с голоду перемерли,
сколько их тут ни
есть.
— Я все слышала, я все знаю. Эта ужасная ночь… О,
сколько вы должны
были выстрадать! Правда ли, правда ли, что вас нашли уже без чувств, на морозе?
«И пусть, пусть она располагает, как хочет, судьбой своей, пусть выходит за своего Бьоринга,
сколько хочет, но только пусть он, мой отец, мой друг, более не любит ее», — восклицал я. Впрочем, тут
была некоторая тайна моих собственных чувств, но о которых я здесь, в записках моих, размазывать не желаю.
Кстати, не знаю наверно даже до сего дня, подкупили они Петра Ипполитовича, моего хозяина, или нет, и получил ли он от них хоть сколько-нибудь тогда за услуги или просто пошел в их общество для радостей интриги; но только и он
был за мной шпионом, и жена его — это я знаю наверно.
Было, я думаю, около половины одиннадцатого, когда я, возбужденный и,
сколько помню, как-то странно рассеянный, но с окончательным решением в сердце, добрел до своей квартиры. Я не торопился, я знал уже, как поступлю. И вдруг, едва только я вступил в наш коридор, как точас же понял, что стряслась новая беда и произошло необыкновенное усложнение дела: старый князь, только что привезенный из Царского Села, находился в нашей квартире, а при нем
была Анна Андреевна!
По крайней мере тут все, что
было у нас хотя сколько-нибудь завершенного.
Неточные совпадения
Артемий Филиппович. Человек десять осталось, не больше; а прочие все выздоровели. Это уж так устроено, такой порядок. С тех пор, как я принял начальство, — может
быть, вам покажется даже невероятным, — все как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров; и не столько медикаментами,
сколько честностью и порядком.
И
был сначала тихонький: // «Платите
сколько можете».
Пей даром
сколько вздумаешь — // На славу угостим!..» // Таким речам неслыханным // Смеялись люди трезвые, // А пьяные да умные // Чуть не плевали в бороду // Ретивым крикунам.
А
был другой — допытывал, // На
сколько в день сработаешь, // По малу ли, по многу ли // Кусков пихаешь в рот?
Стародум. Фенелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей книжки, однако читай ее, читай. Кто написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все то, что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. (Оба сели.) Мое сердечное желание видеть тебя столько счастливу,
сколько в свете
быть возможно.