Неточные совпадения
Видя, в чем дело, я
встал и резко заявил, что
не могу теперь принять деньги, что мне сообщили о жалованье, очевидно, ошибочно или обманом, чтоб я
не отказался от места, и что я слишком теперь понимаю, что мне
не за что получать, потому что никакой службы
не было.
—
Не говорите об этом, — сказал он и вдруг
встал со стула.
— Я
не про себя, — прибавил я, тоже
вставая, — я
не употреблю. Мне хоть три жизни дайте — мне и тех будет мало.
— Кушать давно готово, — прибавила она, почти сконфузившись, — суп только бы
не простыл, а котлетки я сейчас велю… — Она было стала поспешно
вставать, чтоб идти на кухню, и в первый раз, может быть, в целый месяц мне вдруг стало стыдно, что она слишком уж проворно вскакивает для моих услуг, тогда как до сих пор сам же я того требовал.
Признаюсь, я был поражен этой выходкой. Я
встал и некоторое время смотрел,
не зная, что сказать.
Не понимаю, почему вдруг тогда на меня нашло страшное озлобление. Вообще, я с большим неудовольствием вспоминаю о некоторых моих выходках в те минуты; я вдруг
встал со стула.
Спит это она однажды днем, проснулась, открыла глаза, смотрит на меня; я сижу на сундуке, тоже смотрю на нее;
встала она молча, подошла ко мне, обняла меня крепко-крепко, и вот тут мы обе
не утерпели и заплакали, сидим и плачем и друг дружку из рук
не выпускаем.
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась к дверям, двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что приходила к нам, ударила мою Олю два раза в щеку и вытолкнула в дверь: „
Не стоишь, говорит, ты, шкура, в благородном доме быть!“ А другая кричит ей на лестницу: „Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то
не стали!“ Всю ночь эту она в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней,
встанет, ходит: „В суд, говорит, на нее, в суд!“ Я молчу: ну что, думаю, тут в суде возьмешь, чем докажешь?
Али что
не слышно мне дыханья ее с постели стало, али в темноте-то разглядела, пожалуй, что как будто кровать пуста, — только
встала я вдруг, хвать рукой: нет никого на кровати, и подушка холодная.
Я стою, молчу, гляжу на нее, а она из темноты точно тоже глядит на меня,
не шелохнется… «Только зачем же, думаю, она на стул
встала?» — «Оля, — шепчу я, робею сама, — Оля, слышишь ты?» Только вдруг как будто во мне все озарилось, шагнула я, кинула обе руки вперед, прямо на нее, обхватила, а она у меня в руках качается, хватаю, а она качается, понимаю я все и
не хочу понимать…
— Нисколько, — ответил ему Версилов,
вставая с места и взяв шляпу, — если нынешнее поколение
не столь литературно, то, без сомнения, обладает… другими достоинствами, — прибавил он с необыкновенной серьезностью. — Притом «многие» —
не «все», и вот вас, например, я
не обвиняю же в плохом литературном развитии, а вы тоже еще молодой человек.
Разговор наш вдруг прервал лакей, который вошел о чем-то доложить. Завидев его, князь, кажется ожидавший его,
встал,
не докончив речи, и быстро подошел к нему, так что тот доложил уже вполголоса, и я, конечно,
не слыхал о чем.
— Почему вы
не уезжаете? Вот, как теперь Татьяны Павловны нет, и вы знаете, что
не будет, то, стало быть, вам надо
встать и уехать?
Кто, кто, скажите, заставляет вас делать такие признания мне вслух? — вскрикнул я, как опьянелый, — ну что бы вам стоило
встать и в отборнейших выражениях, самым тонким образом доказать мне, как дважды два, что хоть оно и было, но все-таки ничего
не было, — понимаете, как обыкновенно умеют у вас в высшем свете обращаться с правдой?
— Оставьте об этом и никогда
не говорите мне об… этом человеке… — прибавила она горячо и с сильною настойчивостью. — Но довольно; пора. (Она
встала, чтоб уходить.) — Что ж, прощаете вы меня или нет? — проговорила она, явно смотря на меня.
— Да неужто ты в самом деле что-нибудь хотел сморозить? — загадочно воскликнула она, с глубочайшим удивлением смотря на меня, но,
не дождавшись моего ответа, тоже побежала к ним. Версилов с неприязненным, почти злобным видом
встал из-за стола и взял в углу свою шляпу.
На всех этих рулетках и сборищах я решительно
не умел приобрести себе никакой осанки: то сижу и упрекаю себя за излишнюю мягкость и вежливость, то вдруг
встану и сделаю какую-нибудь грубость.
Как нарочно, я был в ту секунду в преглупом состоянии духа: я замыслил большую идею и, плюнув, быстро
встал и отошел,
не захотев даже спорить и подарив ему красненькую.
— А вот вчера, когда мы утром кричали с ним в кабинете перед приездом Нащокина. Он в первый раз и совершенно уже ясно осмелился заговорить со мной об Анне Андреевне. Я поднял руку, чтоб ударить его, но он вдруг
встал и объявил мне, что я с ним солидарен и чтоб я помнил, что я — его участник и такой же мошенник, как он, — одним словом, хоть
не эти слова, но эта мысль.
— Успокойтесь же, —
встал я, захватывая шляпу, — лягте спать, это — первое. А князь Николай Иванович ни за что
не откажет, особенно теперь на радостях. Вы знаете тамошнюю-то историю? Неужто нет? Я слышал дикую вещь, что он женится; это — секрет, но
не от вас, разумеется.
Спорить и пререкаться с ним, как вчера, я
не захотел и
встал выходить, на всякий случай бросив ему, что я «постараюсь». Но вдруг он меня удивил невыразимо: я уже направлялся к двери, как он, внезапно, ласково обхватив мою талию рукой, начал говорить мне… самые непонятные вещи.
— Черт возьми, — вдруг
встал барон, — вы меня слишком испытываете доказать вам сейчас, что я
не очень-то «добрый ваш барон Р.».
Я же
не помнил, что он входил.
Не знаю почему, но вдруг ужасно испугавшись, что я «спал», я
встал и начал ходить по комнате, чтоб опять
не «заснуть». Наконец, сильно начала болеть голова. Ровно в десять часов вошел князь, и я удивился тому, что я ждал его; я о нем совсем забыл, совсем.
Мы играли уже с лишком час; наконец я увидел с своего места, что князь вдруг
встал и, бледный, перешел к нам и остановился передо мной напротив, через стол: он все проиграл и молча смотрел на мою игру, впрочем, вероятно, ничего в ней
не понимая и даже
не думая уже об игре.
Я сидел и слушал краем уха; они говорили и смеялись, а у меня в голове была Настасья Егоровна с ее известиями, и я
не мог от нее отмахнуться; мне все представлялось, как она сидит и смотрит, осторожно
встает и заглядывает в другую комнату. Наконец они все вдруг рассмеялись: Татьяна Павловна, совсем
не знаю по какому поводу, вдруг назвала доктора безбожником: «Ну уж все вы, докторишки, — безбожники!..»
— Просто надо приподнять его! —
встал Версилов; двинулся и доктор, вскочила и Татьяна Павловна, но они
не успели и подойти, как Макар Иванович, изо всех сил опершись на костыль, вдруг приподнялся и с радостным торжеством стал на месте, озираясь кругом.
И она поцеловала ее,
не знаю за что, но именно так надо было сделать; так что я чуть
не бросился сам целовать Татьяну Павловну. Именно
не давить надо было Лизу укором, а встретить радостью и поздравлением новое прекрасное чувство, которое несомненно должно было в ней зародиться. Но, вместо всех этих чувств, я вдруг
встал и начал, твердо отчеканивая слова...
Через три дня я
встал поутру с постели и вдруг почувствовал, ступив на ноги, что больше
не слягу.
В то утро, то есть когда я
встал с постели после рецидива болезни, он зашел ко мне, и тут я в первый раз узнал от него об их общем тогдашнем соглашении насчет мамы и Макара Ивановича; причем он заметил, что хоть старику и легче, но доктор за него положительно
не отвечает.
Одним словом, сцена вышла потрясающая; в комнате на сей раз были мы только все свои, даже Татьяны Павловны
не было. Лиза как-то выпрямилась вся на месте и молча слушала; вдруг
встала и твердо сказала Макару Ивановичу...
— Я
не понимаю! — строго и важно произнес он, видя, что я
встаю уходить.
Сердце мое заныло; и так как она именно рассчитывала возжечь мое негодование, то негодование вскипело во мне, но
не к той женщине, а пока лишь к самой Анне Андреевне. Я
встал с места.
—
Не пойду! —
встал я, —
не хочу и
не пойду.
Он
не преследовал, конечно, потому, что под рукой
не случилось другого извозчика, и я успел скрыться из глаз его. Я же доехал лишь до Сенной, а там
встал и отпустил сани. Мне ужасно захотелось пройтись пешком. Ни усталости, ни большой опьянелости я
не чувствовал, а была лишь одна только бодрость; был прилив сил, была необыкновенная способность на всякое предприятие и бесчисленные приятные мысли в голове.
Она
встала и вдруг исчезла за портьеру; на лице ее в то мгновение блистали слезы (истерические, после смеха). Я остался один, взволнованный и смущенный. Положительно я
не знал, чему приписать такое в ней волнение, которого я никогда бы в ней и
не предположил. Что-то как бы сжалось в моем сердце.
— Я уже сказал тебе, что люблю твои восклицания, милый, — улыбнулся он опять на мое наивное восклицание и,
встав с кресла, начал,
не примечая того, ходить взад и вперед по комнате. Я тоже привстал. Он продолжал говорить своим странным языком, но с глубочайшим проникновением мыслью.
На этот счет он был рыцарем; так что рано или поздно он вдруг мог
встать и приступить к исполнению своего намерения с неудержимою силой, что весьма и весьма случается именно с слабыми характерами, ибо у них есть такая черта, до которой
не надобно доводить их.
— Я так и знал, что ты так примешь, Соня, — проговорил он. Так как мы все
встали при входе его, то он, подойдя к столу, взял кресло Лизы, стоявшее слева подле мамы, и,
не замечая, что занимает чужое место, сел на него. Таким образом, прямо очутился подле столика, на котором лежал образ.
Он хотел броситься обнимать меня; слезы текли по его лицу;
не могу выразить, как сжалось у меня сердце: бедный старик был похож на жалкого, слабого, испуганного ребенка, которого выкрали из родного гнезда какие-то цыгане и увели к чужим людям. Но обняться нам
не дали: отворилась дверь, и вошла Анна Андреевна, но
не с хозяином, а с братом своим, камер-юнкером. Эта новость ошеломила меня; я
встал и направился к двери.
Катерина Николаевна стремительно
встала с места, вся покраснела и — плюнула ему в лицо. Затем быстро направилась было к двери. Вот тут-то дурак Ламберт и выхватил револьвер. Он слепо, как ограниченный дурак, верил в эффект документа, то есть — главное —
не разглядел, с кем имеет дело, именно потому, как я сказал уже, что считал всех с такими же подлыми чувствами, как и он сам. Он с первого слова раздражил ее грубостью, тогда как она, может быть, и
не уклонилась бы войти в денежную сделку.