Неточные совпадения
Но великодушные, а не деспотические чувства кипели во мне — предуведомляю заранее, чтоб не
вышло ошибки
из слов моих.
А
из того
вышло, что он еще больше увлекся на мою же шею.
Наконец
из калитки
вышел какой-то чиновник, пожилой; судя по виду, спал, и его нарочно разбудили; не то что в халате, а так, в чем-то очень домашнем; стал у калитки, заложил руки назад и начал смотреть на меня, я — на него.
Я верую, верую сколько могу, но — я решительно
вышел тогда
из себя.
Вот как бы я перевел тогдашние мысли и радость мою, и многое
из того, что я чувствовал. Прибавлю только, что здесь, в сейчас написанном,
вышло легкомысленнее: на деле я был глубже и стыдливее. Может, я и теперь про себя стыдливее, чем в словах и делах моих; дай-то Бог!
У подъезда дома вдруг прогремела карета; швейцар отворил двери, и
из дому
вышла садиться в карету дама, пышная, молодая, красивая, богатая, в шелку и бархате, с двухаршинным хвостом.
— Сделайте одолжение, — прибавила тотчас же довольно миловидная молоденькая женщина, очень скромно одетая, и, слегка поклонившись мне, тотчас же
вышла. Это была жена его, и, кажется, по виду она тоже спорила, а ушла теперь кормить ребенка. Но в комнате оставались еще две дамы — одна очень небольшого роста, лет двадцати, в черном платьице и тоже не
из дурных, а другая лет тридцати, сухая и востроглазая. Они сидели, очень слушали, но в разговор не вступали.
Из всего
выходит вопрос, который Крафт понимать не может, и вот этим и надо заняться, то есть непониманием Крафта, потому что это феномен.
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, — разумеется, сами не ведая, как это в них делается: преклониться пред Богом не так обидно.
Из них
выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру.
Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова я думаю, что в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он меня заинтересовал.
Я когда-нибудь, если место найдется, опишу эту первую встречу нашу: это пустейший анекдот,
из которого ровно ничего не
выходит.
Из истории с Риночкой
выходило обратное, что никакая «идея» не в силах увлечь (по крайней мере меня) до того, чтоб я не остановился вдруг перед каким-нибудь подавляющим фактом и не пожертвовал ему разом всем тем, что уже годами труда сделал для «идеи».
Когда вы
вышли, Андрей Петрович, я был в восторге, в восторге до слез, — почему, из-за чего, сам не понимаю.
— Друг мой, я готов за это тысячу раз просить у тебя прощения, ну и там за все, что ты на мне насчитываешь, за все эти годы твоего детства и так далее, но, cher enfant, что же
из этого
выйдет? Ты так умен, что не захочешь сам очутиться в таком глупом положении. Я уже и не говорю о том, что даже до сей поры не совсем понимаю характер твоих упреков: в самом деле, в чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том, что родился не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
Если же ты получил высшее образование, то действительно благодаря бывшему помещику твоему Версилову, но что же
из этого
выходит?
Я знал, что Васин долго был сиротой под его началом, но что давно уже
вышел из-под его влияния, что и цели и интересы их различны и что живут они совсем розно во всех отношениях.
Когда мы вошли в залу, мать сидела на своем обычном месте за работой, а сестра
вышла поглядеть
из своей комнаты и остановилась в дверях.
Это
выходило уже
из границ, и, главное — при Стебелькове! Как нарочно, Стебельков хитро и гадко осклабился и украдкой кивнул мне на князя. Я отворотился от этого глупца.
Она жила в этом доме совершенно отдельно, то есть хоть и в одном этаже и в одной квартире с Фанариотовыми, но в отдельных двух комнатах, так что, входя и
выходя, я, например, ни разу не встретил никого
из Фанариотовых.
Шагов сотню поручик очень горячился, бодрился и храбрился; он уверял, что «так нельзя», что тут «
из пятелтышки», и проч., и проч. Но наконец начал что-то шептать городовому. Городовой, человек рассудительный и видимо враг уличных нервностей, кажется, был на его стороне, но лишь в известном смысле. Он бормотал ему вполголоса на его вопросы, что «теперь уж нельзя», что «дело
вышло» и что «если б, например, вы извинились, а господин согласился принять извинение, то тогда разве…»
— Это с ними не в первый раз; давеча там с Рехбергом
вышла тоже история из-за десятирублевой, — раздался подле чей-то подленький голос.
— Никто ничего не знает, никому
из знакомых он не говорил и не мог сказать, — прервала меня Лиза, — а про Стебелькова этого я знаю только, что Стебельков его мучит и что Стебельков этот мог разве лишь догадаться… А о тебе я ему несколько раз говорила, и он вполне мне верил, что тебе ничего не известно, и вот только не знаю, почему и как это у вас вчера
вышло.
Одним словом, я опускаю подробности, но
из всего этого
вышла потом пресложная и прегнусная сплетня.
Через две недели
вышел и я
из полка: меня никто не выгонял, никто не приглашал
выйти, я выставил семейный предлог для отставки.
— Узнаешь! — грозно вскричала она и выбежала
из комнаты, — только я ее и видел. Я конечно бы погнался за ней, но меня остановила одна мысль, и не мысль, а какое-то темное беспокойство: я предчувствовал, что «любовник
из бумажки» было в криках ее главным словом. Конечно, я бы ничего не угадал сам, но я быстро
вышел, чтоб, поскорее кончив с Стебельковым, направиться к князю Николаю Ивановичу. «Там — всему ключ!» — подумал я инстинктивно.
Cette jeune belle de la vieillesse de David — c'est tout un poème, [Эта юная красавица старого Давида — это же целая поэма (франц.).] а у Поль де Кока
вышла бы
из этого какая-нибудь scène de bassinoir, [Здесь: альковная сцена (франц.).] и мы бы все смеялись.
Я послушно спустился за мамой; мы
вышли на крыльцо. Я знал, что они все там смотрят теперь
из окошка. Мама повернулась к церкви и три раза глубоко на нее перекрестилась, губы ее вздрагивали, густой колокол звучно и мерно гудел с колокольни. Она повернулась ко мне и — не выдержала, положила мне обе руки на голову и заплакала над моей головой.
И вот,
выйдя наконец
из терпения перед упрямой чухонкой, не отвечавшей ей ничего уже несколько дней, Татьяна Павловна вдруг ее наконец ударила, чего прежде никогда не случалось.
Тем не менее возможности не было не
выходить иногда просто
из себя от иных решительных предрассудков, которым он веровал с самым возмутительным спокойствием и непоколебимостью.
Кончилась обедня,
вышел Максим Иванович, и все деточки, все-то рядком стали перед ним на коленки — научила она их перед тем, и ручки перед собой ладошками как один сложили, а сама за ними, с пятым ребенком на руках, земно при всех людях ему поклонилась: «Батюшка, Максим Иванович, помилуй сирот, не отымай последнего куска, не выгоняй
из родного гнезда!» И все, кто тут ни был, все прослезились — так уж хорошо она их научила.
Чего как волчонок молчит?“ И хоть давно уж все перестали удивляться на Максима Ивановича, но тут опять задивились:
из себя
вышел человек; к этакому малому ребенку пристал, отступиться не может.
Только он раз
вышел, а мальчик вскочил из-за книги да на стул: пред тем на шифонерку мяч забросил, так чтоб мячик ему достать, да об фарфоровую лампу на шифонерке рукавом и зацепил; лампа-то грохнулась, да на пол, да вдребезги, ажно по всему дому зазвенело, а вещь дорогая — фарфор саксонский.
— Я не то чтоб такого Трифона, как ты, я и первейшего живописца
из Москвы могу выписать, али хоша бы
из самого Лондона, да ты его лик помнишь. Если
выйдет не схож али мало схож, то дам тебе всего пятьдесят рублей, а если
выйдет совсем похож, то дам двести рублей. Помни, глазки голубенькие… Да чтобы самая-самая большая картина
вышла.
А Петр Степанович словно
из себя тогда
вышел: «Я, говорит, теперь уже все могу; мне, говорит, только в Санкт-Петербурге при дворе состоять».
Тетки не тетки, все же родственницы, честь, значит; стали те ее склонять, принялись улещать,
из избы не
выходят.
Стал жалостлив беспримерно, даже к скотам: увидал
из окна, как мужик стегал лошадь по голове безобразно, и тотчас
выслал и купил у него лошадь за вдвое цены.
Я попросил его оставить меня одного, отговорившись головною болью. Он мигом удовлетворил меня, даже не докончив фразы, и не только без малейшей обидчивости, но почти с удовольствием, таинственно помахав рукой и как бы выговаривая: «Понимаю-с, понимаю-с», и хоть не проговорил этого, но зато
из комнаты
вышел на цыпочках, доставил себе это удовольствие. Есть очень досадные люди на свете.
Ламберт
вышел из-за ширм.
—
Выходите… пожалуйста… пойдемте! — бормотал, совсем потерявшись, Ламберт, усиливаясь как-нибудь вывести Андреева
из комнаты. Тот, пытливо обозрев Ламберта и догадавшись, что он уже теперь даст денег, согласился за ним последовать. Вероятно, он уже не раз подобным бесстыдным приемом выбивал
из Ламберта деньги. Тришатов хотел было тоже побежать за ними, но посмотрел на меня и остался.
— Так уж я хочу-с, — отрезал Семен Сидорович и, взяв шляпу, не простившись ни с кем, пошел один
из залы. Ламберт бросил деньги слуге и торопливо выбежал вслед за ним, даже позабыв в своем смущении обо мне. Мы с Тришатовым
вышли после всех. Андреев как верста стоял у подъезда и ждал Тришатова.
Но я ясно видел сквозь приотворенную дверь, что кто-то вдруг
вышел из-за портьеры, за которой помещалась кровать Татьяны Павловны, и стал в глубине комнаты, за Татьяной Павловной. Машинально, инстинктивно я схватился за замок и уже не дал затворить дверь.
Я прождал пять минут, наконец — десять; глубокая тишина вдруг поразила меня, и я решился выглянуть
из дверей и окликнуть. На мой оклик появилась Марья и объявила мне самым спокойным тоном, что барыня давным-давно оделась и
вышла через черный ход.
— Заметь, — сказал он, — фотографические снимки чрезвычайно редко
выходят похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый
из нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя.
— Да, да, оставьте, оставьте меня в покое! — замахал я руками чуть не плача, так что он вдруг с удивлением посмотрел на меня; однако же
вышел. Я насадил на дверь крючок и повалился на мою кровать ничком в подушку. И вот так прошел для меня этот первый ужасный день
из этих трех роковых последних дней, которыми завершаются мои записки.
— Скажите, как могли вы согласиться прийти сюда? — спросил он вдруг, как бы вспомнив о главном. — Мое приглашение и мое все письмо — нелепость… Постойте, я еще могу угадать, каким образом
вышло, что вы согласились прийти, но — зачем вы пришли — вот вопрос? Неужто вы
из одного только страху пришли?
Там хороша ли эта честь и верен ли долг — это вопрос второй; но важнее для меня именно законченность форм и хоть какой-нибудь да порядок, и уже не предписанный, а самими наконец-то выжитый. Боже, да у нас именно важнее всего хоть какой-нибудь, да свой, наконец, порядок! В том заключалась надежда и, так сказать, отдых: хоть что-нибудь наконец построенное, а не вечная эта ломка, не летающие повсюду щепки, не мусор и сор,
из которых вот уже двести лет все ничего не
выходит.