Неточные совпадения
Каждый-то раз, как я вступал куда-либо в школу или встречался с лицами, которым, по возрасту моему, был обязан отчетом, одним словом, каждый-то учителишка, гувернер, инспектор, поп —
все, кто угодно, спрося мою фамилию
и услыхав, что я Долгорукий, непременно находили для чего-то нужным прибавить...
Он
всю жизнь свою,
каждый день может быть, мечтал с засосом
и с умилением о полнейшей праздности, так сказать, доводя идеал до абсолюта — до бесконечной независимости, до вечной свободы мечты
и праздного созерцания.
Там меня барышни по-французски научили, но больше
всего я любил басни Крылова, заучил их множество наизусть
и каждый день декламировал по басне Андроникову, прямо входя к нему в его крошечный кабинет, занят он был или нет.
— Да уж по тому одному не пойду, что согласись я теперь, что тогда пойду, так ты
весь этот срок апелляции таскаться начнешь ко мне
каждый день. А главное,
все это вздор, вот
и все.
И стану я из-за тебя мою карьеру ломать?
И вдруг князь меня спросит: «Вас кто прислал?» — «Долгорукий». — «А какое дело Долгорукому до Версилова?» Так я должен ему твою родословную объяснять, что ли? Да ведь он расхохочется!
Сознав
все это, я ощутил большую досаду; тем не менее не ушел, а остался, хоть
и наверно знал, что досада моя
каждые пять минут будет только нарастать.
Я промолчал; ну что тут можно было извлечь?
И однако же, после
каждого из подобных разговоров я еще более волновался, чем прежде. Кроме того, я видел ясно, что в нем всегда как бы оставалась какая-то тайна; это-то
и привлекало меня к нему
все больше
и больше.
Я угадал случайно. Фраза эта действительно, как оказалось потом, высказана была Татьяной Павловной Версилову накануне в горячем разговоре. Да
и вообще, повторяю, я с моими радостями
и экспансивностями налетел на них
всех вовсе не вовремя: у
каждого из них было свое,
и очень тяжелое.
— О, без сомнения,
каждый по-своему!
И что оригинальнее
всего: эти превосходные характеры умеют иногда чрезвычайно своеобразно озадачивать; вообрази, Анна Андреевна вдруг огорошивает меня сегодня вопросом: «Люблю ли я Катерину Николаевну Ахмакову или нет?»
— Непременно, мой милый. Эта бесшабашность на наших улицах начинает надоедать до безобразия,
и если б
каждый исполнял свой долг, то вышло бы
всем полезнее. C'est comique, mais c'est ce que nous ferons. [Это смешно, но так мы
и сделаем (франц.).]
«Только что выиграю
и тотчас на
все плюну!» —
каждый раз говорил я себе, засыпая на рассвете у себя на квартире после ночной игры.
— Нет,
всего она не знает. Она не перенесла бы в своем положении. Я теперь ношу мундир моего полка
и при встрече с
каждым солдатом моего полка,
каждую секунду, сознаю в себе, что я не смею носить этот мундир.
Мама стала просить их обоих «не оставить сиротки,
все равно он что сиротка теперь, окажите благодеяние ваше…» —
и она со слезами на глазах поклонилась им обоим,
каждому раздельно,
каждому глубоким поклоном, именно как кланяются «из простых», когда приходят просить о чем-нибудь важных господ.
О, тогда ненависть, глухая ненависть ко
всему уже проникла в мое сердце, совсем напитала его; я хоть
и обчищал щеткой Тушара по-прежнему, но уже ненавидел его изо
всех сил
и каждый день
все больше
и больше.
Мама рассказывала мне всегда обо
всем домашнем, обыкновенно когда приходила с супом кормить меня (когда я еще не мог сам есть), чтобы развлечь меня; я же при этом упорно старался показать
каждый раз, что мало интересуюсь
всеми этими сведениями, а потому
и про Настасью Егоровну не расспросил подробнее, даже промолчал совсем.
И еще скажу: благообразия не имеют, даже не хотят сего;
все погибли,
и только
каждый хвалит свою погибель, а обратиться к единой истине не помыслит; а жить без Бога — одна лишь мука.
— Самоубийство есть самый великий грех человеческий, — ответил он, вздохнув, — но судья тут — един лишь Господь, ибо ему лишь известно
все, всякий предел
и всякая мера. Нам же беспременно надо молиться о таковом грешнике.
Каждый раз, как услышишь о таковом грехе, то, отходя ко сну, помолись за сего грешника умиленно; хотя бы только воздохни о нем к Богу; даже хотя бы ты
и не знал его вовсе, — тем доходнее твоя молитва будет о нем.
Он сначала не понимал, подозреваю даже, что
и совсем не понял; но пустыню очень защищал: «Сначала жалко себя, конечно (то есть когда поселишься в пустыне), — ну а потом
каждый день
все больше радуешься, а потом уже
и Бога узришь».
Сердце усиленно
и веско билось — я слышал
каждый удар.
И все так мне было мило,
все так легко. Проходя мимо гауптвахты на Сенной, мне ужасно захотелось подойти к часовому
и поцеловаться с ним. Была оттепель, площадь почернела
и запахла, но мне очень нравилась
и площадь.
— Вы виноваты? Но тогда я предал вас ему,
и — что могли вы обо мне подумать! Я об этом думал
все это время,
все эти дни, с тех пор,
каждую минуту, думал
и ощущал. (Я ей не солгал.)
Они работали бы друг на друга,
и каждый отдавал бы
всем все свое
и тем одним был бы счастлив.
«Пусть завтра последний день мой, — думал бы
каждый, смотря на заходящее солнце, — но
все равно, я умру, но останутся
все они, а после них дети их» —
и эта мысль, что они останутся,
все так же любя
и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече.
Он убежал к себе по лестнице. Конечно,
все это могло навести на размышления. Я нарочно не опускаю ни малейшей черты из
всей этой тогдашней мелкой бессмыслицы, потому что
каждая черточка вошла потом в окончательный букет, где
и нашла свое место, в чем
и уверится читатель. А что тогда они действительно сбивали меня с толку, то это — правда. Если я был так взволнован
и раздражен, то именно заслышав опять в их словах этот столь надоевший мне тон интриг
и загадок
и напомнивший мне старое. Но продолжаю.
Самое главное дело
и самая скверная привычка в жизни, вредящая
всему в
каждом деле, это… это если зарисуешься.
Когда Татьяна Павловна перед тем вскрикнула: «Оставь образ!» — то выхватила икону из его рук
и держала в своей руке Вдруг он, с последним словом своим, стремительно вскочил, мгновенно выхватил образ из рук Татьяны
и, свирепо размахнувшись, из
всех сил ударил его об угол изразцовой печки. Образ раскололся ровно на два куска… Он вдруг обернулся к нам,
и его бледное лицо вдруг
все покраснело, почти побагровело,
и каждая черточка в лице его задрожала
и заходила...
— Так
и надо, —
все подтверждал Ламберт, подливая мне
каждую минуту.
Но за ширмами сторожила меня Альфонсинка: я это тотчас заметил, потому что она раза два выглянула
и приглядывалась, но я
каждый раз закрывал глаза
и делал вид, что
все еще сплю.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.