Неточные совпадения
Рассказывали про него, что он, никогда
не выезжавший из своей деревни даже в Москву, однажды вдруг решился поехать за границу на какие-то воды, и поехал
не более как на несколько недель, единственно для
того,
чтоб услышать какого-то знаменитого скрипача, который, как уведомляли газеты, собирался дать на водах три концерта.
Все это
не совсем согласовалось с его первоначальными намерениями, которые состояли в
том,
чтоб как можно скорее идти в Петербург учиться, достать себе хорошее место и вполне образовать из себя артиста.
Однажды Б. заметил ему самым кротким образом, что
не худо бы ему было
не слишком пренебрегать своей скрипкой,
чтоб не отучить от себя совсем инструмента; тогда Ефимов совсем рассердился и объявил, что он нарочно
не дотронется никогда до своей скрипки, как будто воображая, что кто-нибудь будет упрашивать его о
том на коленях.
Б.
не ответил на это ни слова, но Ефимов, надумавшись об этом приглашении в отсутствие своего товарища который ушел играть, вообразил, что все это было только намеком на
то, что он живет на счет Б., и желание дать знать,
чтоб он тоже попробовал заработывать деньги.
Б. долго убеждал своего прежнего товарища; наконец объявил ему, что если он
не захочет исправиться,
то ни в чем ему
не поможет; сказал без околичностей, что денег ему
не даст, потому что он их пропьет, и попросил наконец сыграть ему что-нибудь на скрипке,
чтоб посмотреть, что можно будет для него сделать.
Я возненавидела наше бедное жилище, лохмотья, в которых сама ходила, и когда однажды матушка закричала на меня и приказала сойти с окна, на которое я забралась по обыкновению,
то мне тотчас же пришло на ум, что она хочет,
чтоб я
не смотрела именно на этот дом,
чтоб я
не думала об нем, что ей неприятно наше счастие, что она хочет помешать ему и в этот раз…
Помутившиеся глаза его блуждали; с первого раза он
не заметил меня; но когда он увидел в моих руках блеснувшую монету,
то вдруг покраснел, потом побледнел, протянул было руку,
чтоб взять у меня деньги, и тотчас же отдернул ее назад.
Но весь ужас в
том, что вот уже восемь лет, как он почти уверен в нем, и восемь лет борется со своею совестно,
чтоб сознаться в
том не почти, а вполне.
После обеда он стал что-то особенно за мной ухаживать; поминутно, под разными предлогами, вызывал меня в сени и, оглядываясь кругом, как будто боясь,
чтоб его
не застали, все гладил он меня по голове, все целовал меня, все говорил мне, что я дорогое дитя, что я послушное дитя, что, верно, я люблю своего папу и что, верно, сделаю
то, о чем он меня попросит.
Мне хотелось догнать его только для
того,
чтоб еще раз крепко поцеловать, сказать ему,
чтоб он меня
не боялся, уверить, успокоить, что я
не побегу за ним, коли он
не хочет
того, а ворочусь одна к матушке.
К
тому же я была такой обыкновенный ребенок, «без всякой наивности», как, помню, выразилась сама княгиня, говоря глаз на глаз с одной пожилой дамой, которая спросила: «Неужели ей
не скучно со мной?» — и вот, в один вечер, меня увели совсем, с
тем чтоб не приводить уж более.
Все намерение ее состояло в
том,
чтоб, подойдя к Фальстафу, погладить его, чего он решительно
не позволял никому, кроме княгини, у которой был фаворитом, и заставить его идти за собой: подвиг трудный, сопряженный с серьезной опасностью, потому что Фальстаф никак
не затруднился бы отгрызть у ней руку или растерзать ее, если б нашел это нужным.
Помню, я старалась убегать ее,
чтоб она
не видала моего волнения, но когда она нечаянно входила в
ту комнату, в которую я спрячусь, я вздрагивала и сердце начинало стучать так, что голова кружилась.
Помыслить нельзя было,
чтоб она могла
не любить хоть кого-нибудь; сострадание всегда брало в ее душе верх даже над самим отвращением, а между
тем она привязана была к немногим друзьям и жила в полном уединении…
Но читать я
не могла; у меня была другая забота: мне сначала нужно было уладить прочно и окончательно свое обладание библиотекой, так
чтоб никто
того не знал и
чтоб возможность иметь всякую книгу во всякое время осталась при мне.
Но я
не умела преодолеть себя. Вместо
того,
чтоб подойти к фортепьяно и пропеть хоть как-нибудь, я смутилась, запуталась,
не знала, как отговориться; наконец досада одолела меня, и я отказалась наотрез.
Но я смотрела на него бледная, убитая отчаянием. Сцена между нами дошла до последней степени ожесточения, которого я
не могла понять. Я молила его взглядом
не продолжать далее. Я готова была простить за оскорбление, с
тем чтоб он остановился. Он смотрел на меня пристально и видимо колебался.
Неточные совпадения
Ей-ей!
не то,
чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, //
Чтоб он
не говорил ни слова, //
Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, //
Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях
то же трепетанье, // И
не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, //
Не без
того,
чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, //
Чтоб книжки здесь одной читать.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но
не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный на
том, //
Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые
не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).
