Я взглянула на дедушку-наиба… Он был неузнаваемо страшен! Глаза его были черны, как пропасть, и горели, как у волка… Губы судорожно кривились, силясь удержать
вопль отчаяния и бессильной злобы…
Неточные совпадения
— Подлец, подлец, изверг! — и с этим в лицо мне плюнул и ребенка бросил, а уже только эту барыньку увлекает, а она в
отчаянии прежалобно
вопит и, насильно влекома, за ним хотя следует, но глаза и руки сюда ко мне и к дите простирает… и вот вижу я и чувствую, как она, точно живая, пополам рвется, половина к нему, половина к дитяти… А в эту самую минуту от города, вдруг вижу, бегит мой барин, у которого я служу, и уже в руках пистолет, и он все стреляет из того пистолета да кричит:
Рисует он двор неаполитанского короля Франческо, ужас его при известии о высадке тысячи в Сицилии, всеобщее
отчаяние при приближении победоносного Гарибальди,
вопли, стоны — и силою художественного заражения заставляет души зрителей зазвучать в один тон с этими
воплями и стонами сломленных насильников.
Возвращается Ксеркс, и все голоса сливаются в один общий
вопль скорби и
отчаяния. Конец.
Так вот: не ожидал ли он теперь найти в Свидригайлове эту «полную жизнь», это умение нести на себе две крови, умение вместить в своей душе благодарный лепет Полечки Мармеладовой и
вопль насилуемой племянницы г-жи Ресслих? Может быть, в глубине души самого Достоевского и жила безумная мысль, что вообще это каким-то образом возможно совместить. Но только полною растерянностью и
отчаянием Раскольникова можно объяснить, что он такого рода ожидания питал по отношению к Свидригайлову.
Он чувствовал ясно, как бездонная темень разверзается перед ним, и он бросается в нее с
воплем тоски и
отчаяния.