— Не могу не прибавить, — сказал он тем же двусмысленно почтительным тоном, — моей вам благодарности за внимание, с которым вы
меня допустили говорить, потому что, по моим многочисленным наблюдениям, никогда наш либерал не в состоянии позволить иметь кому-нибудь свое особое убеждение и не ответить тотчас же своему оппоненту ругательством или даже чем-нибудь хуже…
Неточные совпадения
— Сиятельнейший князь, как мог… как мог
я не
допустить?
— Ну,
мне только не растеряй, снеси, хоть и без почтительности, но только с уговором, — прибавила она, пристально его оглядывая, — до порога только и
допущу, а принять сегодня тебя не намерена. Дочь Веру присылай хоть сейчас,
мне она очень нравится.
— Вот это хорошо! Как можете вы утверждать такой парадокс, если только это серьезно?
Я не могу
допустить таких выходок насчет русского помещика; вы сами русский помещик, — горячо возражал князь Щ.
Ну, конечно, смирение есть громадная сила в этом смысле,
я это
допускаю, — хотя и не в том смысле, в каком религия принимает смирение за силу.
Пусть зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало: «
Я есмь!», и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться, потому что там так для чего-то, — и даже без объяснения для чего, — это надо, пусть,
я всё это
допускаю, но опять-таки вечный вопрос: для чего при этом понадобилось смирение мое?
Я согласен, что иначе, то есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить мир было никак невозможно;
я даже согласен
допустить, что ничего не понимаю в этом устройстве; но зато вот что
я знаю наверно: если уже раз
мне дали сознать, что «
я есмь», то какое
мне дело до того, что мир устроен с ошибками и что иначе он не может стоять?
Если выдаст, то
я согласен на то, чтобы
допустить его переночевать эту ночь в этом доме, ввиду болезненного состояния его, с тем, конечно, что под надзором с моей стороны.
— Не совсем, многоуважаемый князь, — не без злости ответил Лебедев, — правда,
я хотел было вам вручить, вам, в ваши собственные руки, чтоб услужить… но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить благороднейшей матери… так как и прежде однажды письмом известил, анонимным; и когда написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема, в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: «Ваш тайный корреспондент»; тотчас
допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью задним ходом… к благороднейшей матери.
— Ах, милый князь, — воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и с грустью, — как могли вы тогда
допустить… всё, что произошло? Конечно, конечно, всё это было для вас так неожиданно…
Я согласен, что вы должны были потеряться и… не могли же вы остановить безумную девушку, это было не в ваших силах! Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и сильно эта девушка… к вам относилась. Она не захотела делиться с другой, и вы… и вы могли покинуть и разбить такое сокровище!
— Да разве этого довольно? — вскричал Евгений Павлович в негодовании, — разве достаточно только вскричать: «Ах,
я виноват!» Виноваты, а сами упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше «христианское»-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала, чем та, чем ваша другая, разлучница? Как же вы видели и
допустили? Как?
— Да… ведь
я и не
допускал… — пробормотал несчастный князь.
—
Я, ей-богу, ничего не
допускал.
Я до сих пор не понимаю, как всё это сделалось…
я —
я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна упала в обморок; а потом
меня всё не пускают до сих пор к Аглае Ивановне.
И сам прыгнул в карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы. Кучер не сомневался ни одной минуты и ударил по лошадям. Келлер сваливал потом на нечаянность: «Еще одна секунда, и
я бы нашелся,
я бы не
допустил!» — объяснял он, рассказывая приключение. Он было схватил с Бурдовским другой экипаж, тут же случившийся, и бросился было в погоню, но раздумал, уже дорогой, что «во всяком случае поздно! Силой не воротишь».
Неточные совпадения
Гм… не
допустил бы
я вчера такого разговора.
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь
я сказал, что эти деньги у
меня лишние. Ну, а просто, по человечеству, не
допускаете, что ль? Ведь не «вошь» же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?». И не помоги
я, так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…».
Вы говорите: «или вы, или он?», стало быть, тем самым показываете
мне, как немного
я для вас значу…
я не могу
допустить этого при отношениях и… обязательствах, существующих между нами.
Обходя совершенно вопрос о целомудрии и о женской стыдливости, как о вещах самих по себе бесполезных и даже предрассудочных,
я вполне, вполне
допускаю ее целомудренность со
мною, потому что в этом — вся ее воля, все ее право.
Не говоря уже ни слова об обидном и странном сопоставлении, на одну доску, между
мной и… заносчивым юношей, словами вашими вы
допускаете возможность нарушения данного
мне обещания.