Неточные совпадения
Большею частию эти всезнайки
ходят с ободранными локтями и получают по семнадцати рублей
в месяц жалованья.
Встречаю Залёжева, тот не мне чета,
ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет
в глазу, а мы у родителя
в смазных сапогах да на постных щах отличались.
У нас, у родителя, попробуй-ка
в балет
сходить, — одна расправа, убьет!
Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте
в него, он еще все будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума
сойдет или заплачет.
Но князь не успел
сходить покурить.
В переднюю вдруг вошел молодой человек, с бумагами
в руках. Камердинер стал снимать с него шубу. Молодой человек скосил глаза на князя.
Этого сюрприза даже и Барашков, приученный к «синякам фортуны», не мог вынести; он
сошел с ума и чрез месяц помер
в горячке.
Прошло уже пять лет петербургской жизни, и, разумеется,
в такой срок многое определилось.
Не только не было заметно
в ней хотя бы малейшего появления прежней насмешки, прежней вражды и ненависти, прежнего хохоту, от которого, при одном воспоминании, до сих пор
проходил холод по спине Тоцкого, но, напротив, она как будто обрадовалась тому, что может наконец поговорить с кем-нибудь откровенно и по-дружески.
Сначала с грустною улыбкой, а потом, весело и резво рассмеявшись, она призналась, что прежней бури во всяком случае и быть не могло; что она давно уже изменила отчасти свой взгляд на вещи, и что хотя и не изменилась
в сердце, но все-таки принуждена была очень многое допустить
в виде совершившихся фактов; что сделано, то сделано, что
прошло, то
прошло, так что ей даже странно, что Афанасий Иванович все еще продолжает быть так напуганным.
— И философия ваша точно такая же, как у Евлампии Николавны, — подхватила опять Аглая, — такая чиновница, вдова, к нам
ходит, вроде приживалки. У ней вся задача
в жизни — дешевизна; только чтоб было дешевле прожить, только о копейках и говорит, и, заметьте, у ней деньги есть, она плутовка. Так точно и ваша огромная жизнь
в тюрьме, а может быть, и ваше четырехлетнее счастье
в деревне, за которое вы ваш город Неаполь продали, и, кажется, с барышом, несмотря на то что на копейки.
— Там очень не любят, когда женщины
ходят смотреть, даже
в газетах потом пишут об этих женщинах.
Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина
в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные и, может быть, и смешные, посторонние такие мысли: «Вот этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…», а между тем все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и
в обморок упасть нельзя, и все около нее, около этой точки
ходит и вертится.
Мари была ее дочь, лет двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она все
ходила по домам
в тяжелую работу наниматься поденно, — полы мыла, белье, дворы обметала, скот убирала.
Наконец, ее отрепья стали уж совсем лохмотьями, так что стыдно было показаться
в деревне;
ходила же она с самого возвращения босая.
Два дня ухаживали за ней одни дети, забегая по очереди, но потом, когда
в деревне прослышали, что Мари уже
в самом деле умирает, то к ней стали
ходить из деревни старухи сидеть и дежурить.
Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на князя. Ни малейшего смущения не было
в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к одному только князю. Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета, — каким образом он очутился
в этом деле вместе с Ганей? — и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения друг против друга; наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось
в лице ее; она слегка улыбнулась и
прошла мимо.
По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того, по той же стороне коридора,
в самом конце его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее всех прочих,
в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и спал на широком диване, а
ходить и выходить из квартиры обязан был чрез кухню и по черной лестнице.
В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист Коля; ему тоже предназначалось здесь тесниться, учиться, спать на другом, весьма старом, узком и коротком диванчике, на дырявой простыне и, главное,
ходить и смотреть за отцом, который все более и более не мог без этого обойтись.
Он
прошел чрез залу
в прихожую, чтобы попасть
в коридор, а из него
в свою комнату.
Проходя близко мимо выходных дверей на лестницу, он услышал и заметил, что за дверьми кто-то старается изо всех сил позвонить
в колокольчик; но
в колокольчике, должно быть, что-то испортилось: он только чуть-чуть вздрагивал, а звука не было.
Прошло несколько мгновений этого смеха, и лицо Гани действительно очень исказилось: его столбняк, его комическая, трусливая потерянность вдруг
сошла с него; но он ужасно побледнел; губы закривились от судорги; он молча, пристально и дурным взглядом, не отрываясь, смотрел
в лицо своей гостьи, продолжавшей смеяться.
— Они здесь,
в груди моей, а получены под Карсом, и
в дурную погоду я их ощущаю. Во всех других отношениях живу философом,
хожу, гуляю, играю
в моем кафе, как удалившийся от дел буржуа,
в шашки и читаю «Indеpendance». [«Независимость» (фр.).] Но с нашим Портосом, Епанчиным, после третьегодней истории на железной дороге по поводу болонки, покончено мною окончательно.
Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно: вот она считает меня подлецом, за то, что я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать, да из женских разных вопросов вытаскивать, так она бы вся у него
в игольное ушко как нитка
прошла.
— Волка бояться —
в лес не
ходить! — с усмешкой заметила Настасья Филипповна.
Проходят дня три, прихожу с ученья, Никифор докладывает, «что напрасно, ваше благородие, нашу миску у прежней хозяйки оставили, не
в чем суп подавать».
Для этого одного он провел все время, с пяти часов пополудни вплоть до одиннадцати,
в бесконечной тоске и тревоге, возясь с Киндерами и Бискупами, которые тоже чуть с ума не
сошли, мечась как угорелые по его надобности.
— Значит,
в самом деле княгиня! — прошептала она про себя как бы насмешливо и, взглянув нечаянно на Дарью Алексеевну, засмеялась. — Развязка неожиданная… я… не так ожидала… Да что же вы, господа, стоите, сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем! Кто-то, кажется, просил шампанского; Фердыщенко,
сходите, прикажите. Катя, Паша, — увидала она вдруг
в дверях своих девушек, — подите сюда, я замуж выхожу, слышали? За князя, у него полтора миллиона, он князь Мышкин и меня берет!
Он от радости задыхался: он
ходил вокруг Настасьи Филипповны и кричал на всех: «Не подходи!» Вся компания уже набилась
в гостиную. Одни пили, другие кричали и хохотали, все были
в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа. Фердыщенко начинал пробовать к ним пристроиться. Генерал и Тоцкий сделали опять движение поскорее скрыться. Ганя тоже был со шляпой
в руке, но он стоял молча и все еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.
Это ты прав, давно мечтала, еще
в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!» Да так, бывало, размечтаешься, что с ума
сойдешь…
В этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками из гостей Настасьи Филипповны, рассудившими
пройти несколько пешком.
В доме генерала Епанчина он тоже не появлялся ни разу, так что и к генералу стал
ходить другой чиновник.
Но
прошло с месяц по отъезде князя, и генеральша Епанчина получила от старухи княгини Белоконской, уехавшей недели две пред тем
в Москву к своей старшей замужней дочери, письмо, и письмо это произвело на нее видимое действие.
«Видно из того, что она его каждый день пригласила
ходить к ней по утрам, от часу до двух, и тот каждый день к ней таскается и до сих пор не надоел», — заключила генеральша, прибавив к тому, что чрез «старуху» князь
в двух-трех домах хороших стал принят.
Прошло месяца три по отъезде князя, и
в семействе Иволгиных услыхали, что Коля вдруг познакомился с Епанчиными и очень хорошо принят девицами.
— Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам
ходить;
в красноречие пустился и всё высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней тому назад говорил. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, всё ее достояние, себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида, за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
— А того не знает, что, может быть, я, пьяница и потаскун, грабитель и лиходей, за одно только и стою, что вот этого зубоскала, еще младенца,
в свивальники обертывал, да
в корыте мыл, да у нищей, овдовевшей сестры Анисьи, я, такой же нищий, по ночам просиживал, напролет не спал, за обоими ими больными
ходил, у дворника внизу дрова воровал, ему песни пел,
в пальцы прищелкивал, с голодным-то брюхом, вот и вынянчил, вон он смеется теперь надо мной!
И Лебедев потащил князя за руку. Они вышли из комнаты,
прошли дворик и вошли
в калитку. Тут действительно был очень маленький и очень миленький садик,
в котором благодаря хорошей погоде уже распустились все деревья. Лебедев посадил князя на зеленую деревянную скамейку, за зеленый вделанный
в землю стол, и сам поместился напротив него. Чрез минуту, действительно, явился и кофей. Князь не отказался. Лебедев подобострастно и жадно продолжал засматривать ему
в глаза.
Отворивший князю человек провел его без доклада и вел долго;
проходили они и одну парадную залу, которой стены были «под мрамор», со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною,
проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и наконец постучались
в одну дверь.
— Я, как тебя нет предо мною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич.
В эти три месяца, что я тебя не видал, каждую минуту на тебя злобился, ей-богу. Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь! Вот как. Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а уж вся злоба моя
проходит, и ты мне опять по-прежнему люб. Посиди со мной…
— А что, Лев Николаич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ты
в бога иль нет? — вдруг заговорил опять Рогожин,
пройдя несколько шагов.
К тому же тут так много могло
проходить людей; тут была гостиница, и беспрерывно
проходили и пробегали
в коридоры и обратно.
Прошло пять лет лечения
в Швейцарии у известного какого-то профессора, и денег истрачены были тысячи: идиот, разумеется, умным не сделался, но на человека, говорят, все-таки стал походить, без сомнения, с грехом пополам.
Иван Федорович протянул, однако же, князю руку, но не успел пожать и побежал за Лизаветой Прокофьевной, которая с шумом и гневом
сходила с террасы. Аделаида, жених ее и Александра искренно и ласково простились с князем. Евгений Павлович был
в том же числе, и один он был весел.
Она не успела еще
сойти с лестницы на дорогу (огибающую кругом парк), как вдруг блестящий экипаж, коляска, запряженная двумя белыми конями, промчалась мимо дачи князя.
В коляске сидели две великолепные барыни. Но, проехав не более десяти шагов мимо, коляска вдруг остановилась; одна из дам быстро обернулась, точно внезапно усмотрев какого-то необходимого ей знакомого.
Князь очень был рад, что его оставили наконец одного; он
сошел с террасы, перешел чрез дорогу и вошел
в парк; ему хотелось обдумать и разрешить один шаг.
А наши няньки, закачивая детей, спокон веку причитывают и припевают: «Будешь
в золоте
ходить, генеральский чин носить!» Итак, даже у наших нянек чин генерала считался за предел русского счастья и, стало быть, был самым популярным национальным идеалом спокойного, прекрасного блаженства.
Факт этот верный, я стою за это и… надобно же было высказать когда-нибудь правду вполне, просто и откровенно; но факт этот
в то же время и такой, которого нигде и никогда, спокон веку и ни
в одном народе, не бывало и не случалось, а стало быть, факт этот случайный и может
пройти, я согласен.
— Не беспокойтесь, князь, — продолжал воспламененный Коля, — не
ходите и не тревожьте его, он с дороги заснул; он очень рад; и знаете, князь, по-моему, гораздо лучше, если вы не нынче встретитесь, даже до завтра отложите, а то он опять сконфузится. Он давеча утром говорил, что уже целые полгода не чувствовал себя так хорошо и
в силах; даже кашляет втрое меньше.
Мгновениями ему мечтались и горы, и именно одна знакомая точка
в горах, которую он всегда любил припоминать и куда он любил
ходить, когда еще жил там, и смотреть оттуда вниз на деревню, на чуть мелькавшую внизу белую нитку водопада, на белые облака, на заброшенный старый замок.
В сознании его оставалось воспоминание, что по этой аллее он уже
прошел, начиная от скамейки до одного старого дерева, высокого и заметного, всего шагов сотню, раз тридцать или сорок взад и вперед.