Неточные совпадения
— Еще бы ты-то отказывался! —
с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься, а дело в
твоей готовности, в удовольствии, в радости,
с которою примешь ее слова… Что у тебя дома делается?
— Что сделала? Куда ты меня тащишь? Уж не прощения ли просить у ней, за то, что она
твою мать оскорбила и
твой дом срамить приехала, низкий ты человек? — крикнула опять Варя, торжествуя и
с вызовом смотря на брата.
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты
с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как
с ними надо делать; эх, я бы на
твоем месте их всех… что в самом-то деле!
— А не стыдно тебе потом будет, что
твоя невеста чуть
с Рогожиным не уехала?
— Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, — говорил Иван Петрович Птицын, — обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в
твоих глазах свой живот», и
с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отмстил. Странные бывают на свете характеры, Афанасий Иванович!
— Я
твоему голосу верю, как
с тобой сижу. Я ведь понимаю же, что нас
с тобой нельзя равнять, меня да тебя…
— «А о чем же ты теперь думаешь?» — «А вот встанешь
с места, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит
твое платье, а у меня сердце падает, а выйдешь из комнаты, я о каждом
твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и что сказала; а ночь всю эту ни о чем и не думал, всё слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о том, что меня избил, не думаешь и не помнишь?» — «Может, говорю, и думаю, не знаю».
А мне на мысль пришло, что если бы не было
с тобой этой напасти, не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как
твой отец бы стал, да и в весьма скором времени.
Я матушкину правую руку взял, сложил: „Благословите, говорю, матушка, со мной к венцу идет“; так она у матушки руку
с чувством поцеловала, „много, говорит, верно,
твоя мать горя перенесла“.
— Ты. Она тебя тогда,
с тех самых пор,
с именин-то, и полюбила. Только она думает, что выйти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и всю судьбу
твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор про это сама утверждает. Она все это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
— Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея,
с первым поездом, — лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно прочла, но — если ты искренно прочла, — прибавила она почти шепотом, — то я о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я
твои чувства не одобряю, так что во всяком случае лучше бы было и совсем не читать. Понимаешь? Ступай, сударыня, я еще
с тобой поговорю, а мы тут засиделись.
— Ну, теперь что
с ним прикажете делать? — воскликнула Лизавета Прокофьевна, подскочила к нему, схватила его голову и крепко-накрепко прижала к своей груди. Он рыдал конвульсивно. — Ну-ну-ну! Ну, не плачь же, ну, довольно, ты добрый мальчик, тебя бог простит, по невежеству
твоему; ну, довольно, будь мужествен… к тому же и стыдно тебе будет…
— Шагу теперь не смей ступить ко мне, — вскочила Лизавета Прокофьевна, побледнев от гнева, — чтоб и духу
твоего у меня теперь
с этой поры не было никогда!
— В экипаж посадил, — сказал он, — там на углу
с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше не станет; обещалась; и отсюда, по желанию
твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.
Всё пошло прахом! «Я не хочу тебя отнять у
твоей матери и не беру
с собой! — сказал он мне в день ретирады, — но я желал бы что-нибудь для тебя сделать».
Ты думала, что я уж и повенчалась
с Рогожиным для
твоего удовольствия?
Теперь, когда она опозорила меня, да еще в
твоих же глазах, и ты от меня отвернешься, а ее под ручку
с собой уведешь?
— Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках и слышу, что ты
с Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от тебя кто, али кто бы то ни был, начнет ко мне стукать, так чтобы не сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня спрашивать, и имя
твое ей объявил.
— Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, — проговорил наконец Рогожин, — почти так, как когда
с тобой бывает
твое расстройство, помнишь, в Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю, что теперь
с тобой буду делать…
— Потому, — стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не прерывал речи, — потому как если
твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то, пожалуй,
с улицы аль со двора кто и услышит, и догадаются, что в квартире ночуют люди; станут стучать, войдут… потому они все думают, что меня дома нет.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ну, Машенька, нам нужно теперь заняться туалетом. Он столичная штучка: боже сохрани, чтобы чего-нибудь не осмеял. Тебе приличнее всего надеть
твое голубое платье
с мелкими оборками.
Анна Андреевна. У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример
с дочерей Ляпкина-Тяпкина. Что тебе глядеть на них? не нужно тебе глядеть на них. Тебе есть примеры другие — перед тобою мать
твоя. Вот каким примерам ты должна следовать.
Городничий. Ах, боже мой, вы всё
с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну что, друг, как
твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Анна Андреевна. Тебе все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что
твои знакомые будут не то что какой-нибудь судья-собачник,
с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые
твои будут
с самым тонким обращением: графы и все светские… Только я, право, боюсь за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Осип. «Еще, говорит, и к городничему пойду; третью неделю барин денег не плотит. Вы-де
с барином, говорит, мошенники, и барин
твой — плут. Мы-де, говорит, этаких шерамыжников и подлецов видали».