Неточные совпадения
Отвечая, он объявил, между прочим, что действительно долго
не был в России, с лишком четыре
года, что отправлен был за границу
по болезни,
по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или Виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог.
Да и
летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то есть пятидесяти шести
лет и никак
не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь.
Правда, все три были только Епанчины, но
по матери роду княжеского, с приданым
не малым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, — все три были замечательно хороши собой,
не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять
лет.
Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит
по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма, и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию,
лет назад около пяти, а сам два
года тому назад умер, внезапно,
не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще
года два; что он его
не вылечил, но очень много помог; и что, наконец,
по его собственному желанию и
по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
— О, наверно
не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре
года постоянно, хотя и
не совсем правильно, а так,
по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.
Между тем тому прошло чуть
не тридцать пять
лет; но никогда-то я
не мог оторваться, при воспоминании, от некоторого, так сказать, скребущего
по сердцу впечатления.
Без сомнения, я виноват, и хоть и смотрю уже давным-давно на свой поступок,
по отдаленности
лет и
по изменению в натуре, как на чужой, но тем
не менее продолжаю жалеть.
А тут приедет вот этот: месяца
по два гостил в
году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, — так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души
не хватало, ну, а теперь…
Матушка и прежде, вот уже два
года, точно как бы
не в полном рассудке сидит (больная она), а
по смерти родителя и совсем как младенцем стала, без разговору: сидит без ног и только всем, кого увидит, с места кланяется; кажись,
не накорми ее, так она и три дня
не спохватится.
Дошел, наконец, до того, что и
не вставало, так что и обедали, и ужинали, и чай пили часов
по пятнадцать в сутки
лет тридцать сряду без малейшего перерыва, едва время было скатерть переменить.
— Во-первых, вы, господин Келлер, в вашей статье чрезвычайно неточно обозначили мое состояние: никаких миллионов я
не получал: у меня, может быть, только восьмая или десятая доля того, что вы у меня предполагаете; во-вторых, никаких десятков тысяч на меня в Швейцарии истрачено
не было: Шнейдер получал
по шестисот рублей в
год, да и то всего только первые три
года, а за хорошенькими гувернантками в Париж Павлищев никогда
не ездил; это опять клевета.
Кроме того, и самый этот факт тогдашнего отъезда весьма
не замечателен сам
по себе, чтоб о нем помнить, после двадцати с лишком
лет, даже знавшим близко Павлищева,
не говоря уже о господине Бурдовском, который тогда и
не родился.
Иван Федорович говорил на другой же день князю Щ., что «с ней это бывает, но в такой степени, как вчера, даже и с нею редко бывает, так
года в три
по одному разу, но уж никак
не чаще!
Правда, говорят, у нас все служили или служат, и уже двести
лет тянется это
по самому лучшему немецкому образцу, от пращуров к правнукам, — но служащие-то люди и есть самые непрактические, и дошло до того, что отвлеченность и недостаток практического знания считался даже между самими служащими, еще недавно, чуть
не величайшими добродетелями и рекомендацией.
Если, например, в продолжение десятков
лет все тащили свои деньги в ломбард и натащили туда миллиарды
по четыре процента, то, уж разумеется, когда ломбарда
не стало и все остались при собственной инициативе, то большая часть этих миллионов должна была непременно погибнуть в акционерной горячке и в руках мошенников, — и это даже приличием и благонравием требовалось.
Я всегда горевал, что великий Пирогов взят Гоголем в таком маленьком чине, потому что Пирогов до того самоудовлетворим, что ему нет ничего легче как вообразить себя,
по мере толстеющих и крутящихся на нем с
годами и «
по линии» эполет, чрезвычайным, например, полководцем; даже и
не вообразить, а просто
не сомневаться в этом: произвели в генералы, как же
не полководец?
«О, дитя мое! — отвечал он, — он ходил взад и вперед
по комнате, — о, дитя мое! — он как бы
не замечал тогда, что мне десять
лет, и даже любил разговаривать со мной.
Мало-помалу, разгорячившись, она прибавила даже, что князь вовсе
не «дурачок» и никогда таким
не был, а насчет значения, — то ведь еще бог знает, в чем будет полагаться, через несколько
лет, значение порядочного человека у нас в России: в прежних ли обязательных успехах
по службе или в чем другом?
— Знаете ли, — сказала ему раз Аглая, прерывая газету, — я заметила, что вы ужасно необразованны; вы ничего хорошенько
не знаете, если справляться у вас: ни кто именно, ни в котором
году, ни
по какому трактату? Вы очень жалки.
Он видел, например, что этот старик, этот важный сановник, который
по летам годился бы ему в деды, даже прерывает свой разговор, чтобы выслушать его, такого молодого и неопытного человека, и
не только выслушивает его, но видимо ценит его мнение, так ласков с ним, так искренно добродушен, а между тем они чужие и видятся всего в первый раз.
Были тут люди,
не встречавшиеся друг с другом
по нескольку
лет и
не ощущавшие друг к другу ничего, кроме равнодушия, если
не отвращения, но встретившиеся теперь, как будто вчера еще только виделись в самой дружеской и приятной компании.
Кроме Белоконской и «старичка сановника», в самом деле важного лица, кроме его супруги, тут был, во-первых, один очень солидный военный генерал, барон или граф, с немецким именем, — человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного знания правительственных дел и чуть ли даже
не с репутацией учености, — один из тех олимпийцев-администраторов, которые знают всё, «кроме разве самой России», человек, говорящий в пять
лет по одному «замечательному
по глубине своей» изречению, но, впрочем, такому, которое непременно входит в поговорку и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно продолжительной (даже до странности) службы, умирают в больших чинах, на прекрасных местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже с некоторою враждебностью к подвигам.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама
не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время
года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право,
не солгал. // В
году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости
лет по миру!
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом
году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак
не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего.
По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?