Неточные совпадения
Из пассажиров
были и возвращавшиеся из-за границы; но более
были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым,
не из очень далека.
Особенно приметна
была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания,
не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом.
Он
был тепло одет, в широкий, мерлушечий, черный, крытый тулуп, и за ночь
не зяб, тогда как сосед его принужден
был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно,
был не приготовлен.
На нем
был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии, или, например, в Северной Италии,
не рассчитывая, конечно, при этом и на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга.
На ногах его
были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, — всё
не по-русски.
— То
есть где остановлюсь?.. Да
не знаю еще, право… так…
— О, вы угадали опять, — подхватил белокурый молодой человек, — ведь действительно почти ошибаюсь, то
есть почти что
не родственница; до того даже, что я, право, нисколько и
не удивился тогда, что мне туда
не ответили. Я так и ждал.
Он
был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли
не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и
не слушал, глядел и
не глядел, смеялся и подчас сам
не знал и
не понимал, чему смеялся.
— Князь Мышкин? Лев Николаевич?
Не знаю-с. Так что даже и
не слыхивал-с, — отвечал в раздумье чиновник, — то
есть я
не об имени, имя историческое, в Карамзина «Истории» найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде
не встречается, даже и слух затих-с.
— О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой
был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот
не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде…
— Парфен? Да уж это
не тех ли самых Рогожиных… — начал
было с усиленною важностью чиновник.
— И
не давай! Так мне и надо;
не давай! А я
буду плясать. Жену, детей малых брошу, а пред тобой
буду плясать. Польсти, польсти!
— Н-ничего! Н-н-ничего! Как
есть ничего! — спохватился и заторопился поскорее чиновник, — н-никакими то
есть деньгами Лихачев доехать
не мог! Нет, это
не то, что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего
не могут доказать: «вот, дескать, это
есть та самая Настасья Филипповна», да и только, а насчет дальнейшего — ничего! Потому что и нет ничего.
Это, говорит,
не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь
не знает, потому совсем то
есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет.
Наутро покойник дает мне два пятипроцентных билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч,
не заходя никуда, мне представь;
буду тебя дожидаться.
Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору
не заходил, а пошел, никуда
не глядя, в английский магазин, да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, эдак почти как по ореху
будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили.
Я то
есть тогда
не сказался, что это я самый и
есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина», говорит Залёжев, «вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять».
«Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут
не смей и подумать, понимаешь!» Смеется: «А вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать
будешь?» Я, правда, хотел
было тогда же в воду, домой
не заходя, да думаю: «Ведь уж все равно», и как окаянный воротился домой.
— Эх! Ух! — кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала, — а ведь покойник
не то что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, — кивнул он князю. Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот
был еще бледнее в эту минуту.
— Я, н-н-нет! Я ведь… Вы, может
быть,
не знаете, я ведь по прирожденной болезни моей даже совсем женщин
не знаю.
А между тем известно тоже
было, что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный
был человек,
был тоже
не без маленьких, весьма простительных слабостей и
не любил иных намеков.
Да и летами генерал Епанчин
был еще, как говорится, в самом соку, то
есть пятидесяти шести лет и никак
не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь.
Правда, тут уже
не все
были розы, но
было зато и много такого, на чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства.
Женился генерал еще очень давно, еще
будучи в чине поручика, на девице почти одного с ним возраста,
не обладавшей ни красотой, ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, — правда, и послуживших к основанию его дальнейшей фортуны.
Генеральша
была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и
не блестящего, но весьма древнего, и за свое происхождение весьма уважала себя.
Он отворил калитку молодому офицеру и толкнул его в ход, а тому даже и
не толчка, а только разве одного взгляда надо
было, —
не пропал бы даром!
Правда, все три
были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым
не малым, с родителем, претендующим впоследствии, может
быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, — все три
были замечательно хороши собой,
не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет.
Но и это
было еще
не все: все три отличались образованием, умом и талантами.
В обществе они
не только
не любили выставляться, но даже
были слишком скромны.
Старшая
была музыкантша, средняя
была замечательный живописец; но об этом почти никто
не знал многие годы, и обнаружилось это только в самое последнее время, да и то нечаянно.
Подозрительность этого человека, казалось, все более и более увеличивалась; слишком уж князь
не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть
не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую, камердинер
был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада
было необходимо.
— Гм. Я опасаюсь
не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы… Вот то-то вот и
есть, что окромя. Вы
не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно узнать?
— О, я ведь
не в этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три
не курил. Впрочем, как вам угодно и, знаете,
есть пословица: в чужой монастырь…
— О, почти
не по делу! То
есть, если хотите, и
есть одно дело, так только совета спросить, но я, главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжон Мышкиных, и, кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.
Вам же все это теперь объясняю, чтобы вы
не сомневались, потому вижу, вы все еще беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна
будет.
Примут — хорошо,
не примут — тоже, может
быть, очень хорошо.
Казалось бы, разговор князя
был самый простой; но чем он
был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер
не мог
не почувствовать что-то, что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с человеком.
А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции
не имеет, потому что умный князь и с амбицией
не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало
быть, и в том и в другом случае
не пришлось бы за него отвечать?
— Да вот сидел бы там, так вам бы всего и
не объяснил, — весело засмеялся князь, — а, стало
быть, вы все еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить самим.
— Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали? (Как ни крепился лакей, а невозможно
было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор.)
Я и
не думал, чтоб от страху можно
было заплакать
не ребенку, человеку, который никогда
не плакал, человеку в сорок пять лет.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему
была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется,
не хотелось; может
быть, тоже
был человек с воображением и попыткой на мысль.
Камердинер, хотя и
не мог бы так выразить все это, как князь, но конечно, хотя
не всё, но главное понял, что видно
было даже по умилившемуся лицу его.
«Он, должно
быть, когда один, совсем
не так смотрит и, может
быть, никогда
не смеется», — почувствовалось как-то князю.
— Дела неотлагательного я никакого
не имею; цель моя
была просто познакомиться с вами.
Не желал бы беспокоить, так как я
не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений… Но я только что сам из вагона… приехал из Швейцарии…
— Это могло
быть, но
не иначе, как по вашему приглашению. Я же, признаюсь,
не остался бы и по приглашению,
не почему-либо, а так… по характеру.
— Ну, стало
быть, и кстати, что я вас
не пригласил и
не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтоб уж разом все разъяснить: так как вот мы сейчас договорились, что насчет родственности между нами и слова
не может
быть, — хотя мне, разумеется, весьма
было бы лестно, — то, стало
быть…
— То, стало
быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего
не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может
быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо
не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— А знаете, князь, — сказал он совсем почти другим голосом, — ведь я вас все-таки
не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может
быть, захочет посмотреть на однофамильца… Подождите, если хотите, коли у вас время терпит.
Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно
быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право,
не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись.