Неточные совпадения
— Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и
падает этакий широкий нож, по машине, гильотиной называется, тяжело, сильно… Голова отскочит так, что и глазом
не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот когда объявляют приговор, снаряжают, вяжут, на эшафот взводят, вот тут ужасно! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и
не любят, чтобы женщины глядели.
— Ничему
не могу научить, — смеялся и князь, — я все почти время за границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно; я стал скоро выздоравливать; потом мне каждый день становился дорог, и чем дальше, тем дороже, так что я стал это замечать. Ложился
спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это все — довольно трудно рассказать.
Мать в то время уж очень больна была и почти умирала; чрез два месяца она и в самом деле померла; она знала, что она умирает, но все-таки с дочерью помириться
не подумала до самой смерти, даже
не говорила с ней ни слова, гнала
спать в сени, даже почти
не кормила.
В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист Коля; ему тоже предназначалось здесь тесниться, учиться,
спать на другом, весьма старом, узком и коротком диванчике, на дырявой простыне и, главное, ходить и смотреть за отцом, который все более и более
не мог без этого обойтись.
Он
не докончил; Фердыщенко быстро подставил ему сзади стул, и генерал, несколько слабый в эту послеобеденную минуту на ногах, так и шлепнулся или, лучше сказать,
упал на стул, но это, впрочем, его
не сконфузило.
Сцена выходила чрезвычайно безобразная, но Настасья Филипповна продолжала смеяться и
не уходила, точно и в самом деле с намерением протягивала ее. Нина Александровна и Варя тоже встали с своих мест и испуганно, молча, ждали, до чего это дойдет; глаза Вари сверкали, и на Нину Александровну всё это подействовало болезненно; она дрожала и, казалось, тотчас
упадет в обморок.
— И вы совершенно, совершенно
попали на мою идею, молодой друг мой, — воскликнул генерал восторженно, — я вас
не за этою мелочью звал! — продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, — я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну!
— Вот это так королева! — повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни
попало. — Вот это так по-нашему! — вскрикивал он,
не помня себя. — Ну кто из вас, мазурики, такую штуку сделает — а?
А между тем там про него все узнали (и даже весьма скоро) одно очень замечательное обстоятельство, а именно: в ту самую роковую для него ночь, после неприятного приключения у Настасьи Филипповны, Ганя, воротясь домой,
спать не лег, а стал ожидать возвращения князя с лихорадочным нетерпением.
— «А о чем же ты теперь думаешь?» — «А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит твое платье, а у меня сердце
падает, а выйдешь из комнаты, я о каждом твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и что сказала; а ночь всю эту ни о чем и
не думал, всё слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о том, что меня избил,
не думаешь и
не помнишь?» — «Может, говорю, и думаю,
не знаю».
А мне на мысль пришло, что если бы
не было с тобой этой
напасти,
не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как твой отец бы стал, да и в весьма скором времени.
Два крестьянина, и в летах, и
не пьяные, и знавшие уже давно друг друга, приятели, напились чаю и хотели вместе, в одной каморке, ложиться
спать.
Затем, еще
не успев догадаться о припадке и увидев, что князь отшатнулся от него и вдруг
упал навзничь, прямо вниз по лестнице, с размаху ударившись затылком о каменную ступень.
— Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно, желая поскорее замять и переменить разговор, — про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны. Тут и
напали на «рыцаря бедного», кто первый,
не помню…
— Ну, всё? Всё теперь, всё сказал? Ну, и иди теперь
спать, у тебя лихорадка, — нетерпеливо перебила Лизавета Прокофьевна,
не сводившая с него своего беспокойного взгляда. — Ах, господи! Да он и еще говорит!
— Ну, что ж, кончил, что ли? — обратилась к Евгению Павловичу Лизавета Прокофьевна. — Кончай скорей, батюшка, ему
спать пора. Или
не умеешь? (Она была в ужасной досаде.)
— Да ты
спишь, что ли? Если
не хочешь, батюшка, так ведь я его к себе переведу! Господи, да он и сам чуть на ногах стоит! Да ты болен, что ли?
— И я
не знаю, — засмеялся вдруг Евгений Павлович. — Ей-богу, никаких сношений по этим векселям
не имел, ну, верите честному слову!.. Да что с вами, вы в обморок
падаете?
Но разве эта толстая Александра
не потянулась за ней тоже свои космы обрезывать, и уже
не по злости,
не по капризу, а искренно, как дура, которую Аглая же и убедила, что без волос ей
спать будет покойнее и голова
не будет болеть?
Либерализм
не есть грех; это необходимая составная часть всего целого, которое без него распадется или замертвеет; либерализм имеет такое же право существовать, как и самый благонравный консерватизм; но я на русский либерализм
нападаю, и опять-таки повторяю, что за то, собственно, и
нападаю на него, что русский либерал
не есть русский либерал, а есть
не русский либерал.
«Ведь вот, — подумала про себя Лизавета Прокофьевна, — то
спит да ест,
не растолкаешь, а то вдруг подымется раз в год и заговорит так, что только руки на нее разведешь».
— Пуля
попала так низко, что, верно, Дантес целил куда-нибудь выше, в грудь или в голову; а так, как она
попала, никто
не целит, стало быть, скорее всего пуля
попала в Пушкина случайно, уже с промаха. Мне это компетентные люди говорили.
— Ну, так, значит, и
не умеете, потому что тут нужна практика! Слушайте же и заучите: во-первых, купите хорошего пистолетного пороху,
не мокрого (говорят, надо
не мокрого, а очень сухого), какого-то мелкого, вы уже такого спросите, а
не такого, которым из пушек
палят. Пулю, говорят, сами как-то отливают. У вас пистолеты есть?
Надо прежде пороху купить, пистолетного,
не мокрого и
не такого крупного, которым из пушек
палят; а потом сначала пороху положить, войлоку откуда-нибудь из двери достать, и потом уже пулю вкатить, а
не пулю прежде пороха, потому что
не выстрелит.
— Но своего, своего! — лепетал он князю, — на собственное иждивение, чтобы прославить и поздравить, и угощение будет, закуска, и об этом дочь хлопочет; но, князь, если бы вы знали, какая тема в ходу. Помните у Гамлета: «Быть или
не быть?» Современная тема-с, современная! Вопросы и ответы… И господин Терентьев в высшей степени…
спать не хочет! А шампанского он только глотнул, глотнул,
не повредит… Приближьтесь, князь, и решите! Все вас ждали, все только и ждали вашего счастливого ума…
Я теперь посижу и подожду, если велите, пока разойдется компания; притом же мне некуда более деваться: я так взволнован, что и
спать не лягу.
— Что, они расходятся? Кончено? Всё кончено? Взошло солнце? — спрашивал он тревожно, хватая за руку князя. — Который час? Ради бога: час? Я проспал. Долго я
спал? — прибавил он чуть
не с отчаянным видом, точно он проспал что-то такое, от чего по крайней мере зависела вся судьба его.
— А вы уж и минуты считали, пока я
спал, Евгений Павлыч, — подхватил он насмешливо, — вы целый вечер от меня
не отрывались, я видел…
— Ипполит, — сказал князь, — закройте вашу рукопись и отдайте ее мне, а сами ложитесь
спать здесь, в моей комнате. Мы поговорим пред сном и завтра; но с тем, чтоб уж никогда
не развертывать эти листы. Хотите?
Страшный испуг
напал на меня наконец и
не оставлял и в следующие затем дни.
— Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот господин
не способен укокошить десять душ, собственно для одной «шутки», точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в объяснении. Теперь мне эти слова его
спать не дадут.
— Это вы! — пробормотал князь, еще
не совсем опомнившись и с удивлением узнавая ее. — Ах да! Это свидание… я здесь
спал.
— Только все-таки я бы никак
не заснула на вашем месте; стало быть, вы, куда ни приткнетесь, так тут уж и
спите; это очень нехорошо с вашей стороны.
— Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел
спать к Лебедеву, потому что у нас
не на чем было лечь.
Пускать его или
не пускать, коли вы
спать ляжете?
— Maman
не совсем здорова, Аглая тоже. Аделаида ложится
спать, я тоже иду. Мы сегодня весь вечер дома одни просидели. Папаша и князь в Петербурге.
«Подличать, так подличать», — повторял он себе тогда каждый день с самодовольствием, но и с некоторым страхом; «уж коли подличать, так уж доходить до верхушки, — ободрял он себя поминутно, — рутина в этих случаях оробеет, а мы
не оробеем!» Проиграв Аглаю и раздавленный обстоятельствами, он совсем
упал духом и действительно принес князю деньги, брошенные ему тогда сумасшедшею женщиной, которой принес их тоже сумасшедший человек.
«Ввек
не забуду!» — крикнул и
пал на месте.
Сам он, объясняясь с Лизаветой Прокофьевной, говорил «прекрасно», как выражались потом сестры Аглаи: «Скромно, тихо, без лишних слов, без жестов, с достоинством; вошел прекрасно; одет был превосходно», и
не только
не «
упал на гладком полу», как боялся накануне, но видимо произвел на всех даже приятное впечатление.
Всё в нем было порывисто, смутно и лихорадочно; очень может быть, что слова, которые он выговаривал, были часто
не те, которые он хотел сказать. Взглядом он как бы спрашивал: можно ли ему говорить? Взгляд его
упал на Белоконскую.
Но разгадка последовала гораздо раньше вечера и тоже в форме нового визита, разгадка в форме новой, мучительной загадки: ровно полчаса по уходе Епанчиных к нему вошел Ипполит, до того усталый и изнуренный, что, войдя и ни слова
не говоря, как бы без памяти, буквально
упал в кресла и мгновенно погрузился в нестерпимый кашель.
Ипполит вышел. Князю
не для чего было просить кого-нибудь шпионить, если бы даже он был и способен на это. Приказание ему Аглаи сидеть дома теперь почти объяснялось: может быть, она хотела за ним зайти. Правда, может быть, она именно
не хотела, чтоб он туда
попал, а потому и велела ему дома сидеть… Могло быть и это. Голова его кружилась; вся комната ходила кругом. Он лег на диван и закрыл глаза.
Едва запомнил он, например, как Вера принесла ему обедать, и он обедал,
не помнил,
спал ли он после обеда или нет?
Слишком поспешно, слишком обнаженно дошло дело до такой неожиданной точки, неожиданной, потому что Настасья Филипповна, отправляясь в Павловск, еще мечтала о чем-то, хотя, конечно, предполагала скорее дурное, чем хорошее; Аглая же решительно была увлечена порывом в одну минуту, точно
падала с горы, и
не могла удержаться пред ужасным наслаждением мщения.
Она
упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой; воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо воды; она открыла глаза и с минуту ничего
не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась к князю.
— Я, ей-богу, ничего
не допускал. Я до сих пор
не понимаю, как всё это сделалось… я — я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна
упала в обморок; а потом меня всё
не пускают до сих пор к Аглае Ивановне.
Князь застал невесту запертою в спальне, в слезах, в отчаянии, в истерике; она долго ничего
не слыхала, что говорили ей сквозь запертую дверь, наконец отворила, впустила одного князя, заперла за ним дверь и
пала пред ним на колени.
Он почти
не раздевался ночью, но, однако же,
спал.
Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то
спал, совершенно неподвижным сном;
не слышно было ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания.
Он
не ошибся: Евгений Павлович принял самое горячее участие в судьбе несчастного «идиота», и, вследствие его стараний и попечений, князь
попал опять за границу в швейцарское заведение Шнейдера.