Неточные совпадения
Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам; для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил, впрочем, что хотя и все
помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом
не давал себе отчета.
— Нет, еще
не просила; да, может быть, и никогда
не попросит. Вы, Иван Федорович,
помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито приглашенных.
—
Помню,
помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм… А знаешь, Ганя, я уж, так и быть, тебе открою, приготовься. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или
не быть! Так смотри же, знай.
— Когда меня везли из России, чрез разные немецкие города, я только молча смотрел и,
помню, даже ни о чем
не расспрашивал.
Он
помнил все с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут
не забудет.
Он
помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться
не мог от лучей: ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними…
Да потому, может, и
помянул, что за нее, с тех пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба
не перекрестил, да и
не подумал о том.
— Небось! Я хоть и взял твой крест, а за часы
не зарежу! — невнятно пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись. Но вдруг все лицо его преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись. Он поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил: — Так бери же ее, коли судьба! Твоя! Уступаю!..
Помни Рогожина!
Глаза Рогожина засверкали, и бешеная улыбка исказила его лицо. Правая рука его поднялась, и что-то блеснуло в ней; князь
не думал ее останавливать. Он
помнил только, что, кажется, крикнул...
Затем вдруг как бы что-то разверзлось пред ним: необычайный внутренний свет озарил его душу. Это мгновение продолжалось, может быть, полсекунды; но он, однако же, ясно и сознательно
помнил начало, самый первый звук своего страшного вопля, который вырвался из груди его сам собой и который никакою силой он
не мог бы остановить. Затем сознание его угасло мгновенно, и наступил полный мрак.
— Портрет
не хотели нарисовать — вот чем виноваты! Аглая Ивановна просила вас тогда нарисовать портрет «рыцаря бедного» и рассказала даже весь сюжет картины, который сама и сочинила,
помните сюжет-то? Вы
не хотели…
Надо признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и
не говоря об интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою верность русской пословицы: «Известному разряду людей — счастье!» Рассудите сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика, умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы, а может быть, и за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному (старое-то время
помните, господа!), наш барон взят был из милости на воспитание одним из очень богатых русских помещиков.
Кроме того, и самый этот факт тогдашнего отъезда весьма
не замечателен сам по себе, чтоб о нем
помнить, после двадцати с лишком лет, даже знавшим близко Павлищева,
не говоря уже о господине Бурдовском, который тогда и
не родился.
Верите ли вы теперь благороднейшему лицу: в тот самый момент, как я засыпал, искренно полный внутренних и, так сказать, внешних слез (потому что, наконец, я рыдал, я это
помню!), пришла мне одна адская мысль: «А что,
не занять ли у него в конце концов, после исповеди-то, денег?» Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь «фенезерф под слезами», с тем, чтоб этими же слезами дорогу смягчить и чтобы вы, разластившись, мне сто пятьдесят рубликов отсчитали.
Теперь скажу тебе самую интимную мысль: я упорно убежден, что она это из личного мщения ко мне,
помнишь, за прежнее, хотя я никогда и ни в чем пред нею виноват
не был.
— Я
не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо это вам очень
не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на такой вопрос; но чтобы показать вам, что я
не боюсь за письмо и
не сожалею, что написал, и отнюдь
не краснею за него (князь покраснел еще чуть
не вдвое более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется,
помню его наизусть.
— А вот что, батюшка, — разгорячилась Лизавета Прокофьевна, — мы вот все заметили, сидим здесь и хвалимся пред ним, а вот он сегодня письмо получил от одного из них, от самого-то главного, угреватого,
помнишь, Александра? Он прощения в письме у него просит, хоть и по своему манеру, и извещает, что того товарища бросил, который его поджигал-то тогда, —
помнишь, Александра? — и что князю теперь больше верит. Ну, а мы такого письма еще
не получали, хоть нам и
не учиться здесь нос-то пред ним подымать.
Говорю тебе, что
помню одного того Парфена Рогожина, с которым я крестами в тот день побратался; писал я это тебе во вчерашнем письме, чтобы ты и думать обо всем этом бреде забыл и говорить об этом
не зачинал со мной.
Ты вот пишешь, что ты всё забыл и что одного только крестового брата Рогожина
помнишь, а
не того Рогожина, который на тебя тогда нож подымал.
— Но своего, своего! — лепетал он князю, — на собственное иждивение, чтобы прославить и поздравить, и угощение будет, закуска, и об этом дочь хлопочет; но, князь, если бы вы знали, какая тема в ходу.
Помните у Гамлета: «Быть или
не быть?» Современная тема-с, современная! Вопросы и ответы… И господин Терентьев в высшей степени… спать
не хочет! А шампанского он только глотнул, глотнул,
не повредит… Приближьтесь, князь, и решите! Все вас ждали, все только и ждали вашего счастливого ума…
А
помните, князь, кто провозгласил, что «времени больше
не будет»?
То, что он пришел так поздно, мне показалось, конечно, странным, но
помню, что я
не был бог знает как изумлен собственно этим.
Но когда мне пришла мысль, что это
не Рогожин, а только привидение, то
помню, я нисколько
не испугался.
Когда я пробовал разогнать этот мрак, то она доходила до таких страданий, что мое сердце никогда
не заживет, пока я буду
помнить об этом ужасном времени.
— Всё переискал, везде перерыл, тем более что никуда
не прятал и никакого ящика
не открывал, о чем ясно
помню.
Иногда снятся странные сны, невозможные и неестественные; пробудясь, вы припоминаете их ясно и удивляетесь странному факту: вы
помните прежде всего, что разум
не оставлял вас во всё продолжение вашего сновидения; вспоминаете даже, что вы действовали чрезвычайно хитро и логично во всё это долгое, долгое время, когда вас окружали убийцы, когда они с вами хитрили, скрывали свое намерение, обращались с вами дружески, тогда как у них уже было наготове оружие, и они лишь ждали какого-то знака; вы вспоминаете, как хитро вы их наконец обманули, спрятались от них; потом вы догадались, что они наизусть знают весь ваш обман и
не показывают вам только вида, что знают, где вы спрятались; но вы схитрили и обманули их опять, всё это вы припоминаете ясно.
— А
не воруй! — крикнул Ганя, чуть
не захлебываясь от злости; вдруг взгляд его встретился с Ипполитом; Ганя чуть
не затрясся. — А вам, милостивый государь, — крикнул он, — следовало бы
помнить, что вы все-таки в чужом доме и… пользуетесь гостеприимством, а
не раздражать старика, который, очевидно, с ума сошел…
— То-то и есть, что смотрел-с! Слишком, слишком хорошо
помню, что смотрел-с! На карачках ползал, щупал на этом месте руками, отставив стул, собственным глазам своим
не веруя: и вижу, что нет ничего, пустое и гладкое место, вот как моя ладонь-с, а все-таки продолжаю щупать. Подобное малодушие-с всегда повторяется с человеком, когда уж очень хочется отыскать… при значительных и печальных пропажах-с: и видит, что нет ничего, место пустое, а все-таки раз пятнадцать в него заглянет.
— А вы, княгиня, — обратился он вдруг к Белоконской со светлою улыбкой, — разве
не вы, полгода назад, приняли меня в Москве как родного сына, по письму Лизаветы Прокофьевны, и действительно, как родному сыну, один совет дали, который я никогда
не забуду.
Помните?
— Да-с, точно ведь и
не тот самый человек лежит, во гробе-то-с, которого мы еще так недавно к себе председателем посадили, помните-с? — шепнул Лебедев князю. — Кого ищете-с?
— Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, — проговорил наконец Рогожин, — почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство,
помнишь, в Москве было? Или как раз было перед припадком. И
не придумаю, что теперь с тобой буду делать…
И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия…
помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть
не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.
Неточные совпадения
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я.
Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей
не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
В красавиц он уж
не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть
помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам
не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да
помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их
помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Или,
не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы
помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? // Быть может, в мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…