Неточные совпадения
Только не могут, кажется, не принять: генеральша, уж конечно, захочет
видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою очень ценит,
как я об ней в точности слышал.
Вот я уж месяц назад это
видел, а до сих пор у меня
как пред глазами.
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой,
каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только
видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям… хорошим, то есть… но… Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
— У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев,
какая плотная, славная бумага… И
какой славный у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я
видел; это в кантоне Ури…
— Не мешайте мне, Александра Ивановна, — отчеканила ей генеральша, — я тоже хочу знать. Садитесь вот тут, князь, вот на этом кресле, напротив, нет, сюда, к солнцу, к свету ближе подвиньтесь, чтоб я могла
видеть. Ну,
какой там игумен?
— Почему? Что тут странного? Отчего ему не рассказывать? Язык есть. Я хочу знать,
как он умеет говорить. Ну, о чем-нибудь. Расскажите,
как вам понравилась Швейцария, первое впечатление. Вот вы
увидите, вот он сейчас начнет, и прекрасно начнет.
Вот тут-то, бывало, и зовет все куда-то, и мне все казалось, что если пойти все прямо, идти долго, долго и зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь
увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас; такой большой город мне все мечтался,
как Неаполь, в нем все дворцы, шум, гром, жизнь…
— А
какие, однако же, вы храбрые, вот вы смеетесь, а меня так всё это поразило в его рассказе, что я потом во сне
видел, именно эти пять минут
видел…
—
Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает все дело. Если
видели,
как же вы говорите, что все время счастливо прожили? Ну, не правду ли я вам сказала?
— Я в Лионе
видел, я туда с Шнейдером ездил, он меня брал.
Как приехал, так и попал.
Я не разуверял их, что я вовсе не люблю Мари, то есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жаль было; я по всему
видел, что им так больше хотелось,
как они сами вообразили и положили промеж себя, и потому молчал и показывал вид, что они угадали.
—
Как кто-о-о? — протянула генеральша. —
Как Настасья Филипповна? Где вы
видели Настасью Филипповну?
Какая Настасья Филипповна?
— А! Так вот
как! — скрежетал он, — так мои записки в окно швырять! А! Она в торги не вступает, — так я вступлю! И
увидим! За мной еще много…
увидим!.. В бараний рог сверну!..
— Извините, князь, — горячо вскричал он, вдруг переменяя свой ругательный тон на чрезвычайную вежливость, — ради бога, извините! Вы
видите, в
какой я беде! Вы еще почти ничего не знаете, но если бы вы знали все, то наверно бы хоть немного извинили меня; хотя, разумеется, я неизвиним…
—
Как истинный друг отца вашего, желаю предупредить, — сказал генерал, — я, вы
видите сами, я пострадал, по трагической катастрофе; но без суда! Без суда! Нина Александровна — женщина редкая. Варвара Ардалионовна, дочь моя, — редкая дочь! По обстоятельствам содержим квартиры — падение неслыханное! Мне, которому оставалось быть генерал-губернатором!.. Но вам мы рады всегда. А между тем у меня в доме трагедия!
— А
как вы узнали, что это я? Где вы меня
видели прежде? Что это, в самом деле, я
как будто его где-то
видела? И позвольте вас спросить, почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне такого остолбеняющего?
— Отпустить! Помилуйте, я так много слышала, так давно желала
видеть! И
какие у него дела? Ведь он в отставке? Вы не оставите меня, генерал, не уйдете?
— Она ведь не такая. Она
видишь какие загадки загадывает! Фокусы! — и Ганя злобно засмеялся.
— Я вас подлецом теперь уже никогда не буду считать, — сказал князь. — Давеча я вас уже совсем за злодея почитал, и вдруг вы меня так обрадовали, — вот и урок: не судить, не имея опыта. Теперь я
вижу, что вас не только за злодея, но и за слишком испорченного человека считать нельзя. Вы, по-моему, просто самый обыкновенный человек,
какой только может быть, разве только что слабый очень и нисколько не оригинальный.
Тогда Ганя сам
увидит,
как ему быть: отец ли заслуженный и… так сказать… и прочее, или…
Вы
увидите изумительную девушку, да не одну, двух, даже трех, украшение столицы и общества: красота, образованность, направление… женский вопрос, стихи, всё это совокупилось в счастливую разнообразную смесь, не считая по крайней мере восьмидесяти тысяч рублей приданого, чистых денег, за каждою, что никогда не мешает, ни при
каких женских и социальных вопросах… одним словом, я непременно, непременно должен и обязан ввести вас.
— Я с величайшим удовольствием. Но мы, впрочем,
увидим. Я теперь очень… очень расстроен. Что? Уж пришли? В этом доме…
какой великолепный подъезд! И швейцар. Ну, Коля, не знаю, что из этого выйдет.
— Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины; дело устраивается по жребию,
как и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок из всей своей жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот вы
увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!
— Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор, — проговорила Настасья Филипповна, — меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей. Слышали, Афанасий Иваныч?
Как вам покажется всё, что князь говорил? Ведь почти что неприлично… Рогожин! Ты погоди уходить-то. Да ты и не уйдешь, я
вижу. Может, я еще с тобой отправлюсь. Ты куда везти-то хотел?
— Помилуй, князь, опомнись! — говорил он, хватая его за руку, — брось!
Видишь,
какая она!
Как отец говорю…
Генеральша на это отозвалась, что в этом роде ей и Белоконская пишет, и что «это глупо, очень глупо; дурака не вылечишь», резко прибавила она, но по лицу ее видно было,
как она рада была поступкам этого «дурака». В заключение всего генерал заметил, что супруга его принимает в князе участие точно
как будто в родном своем сыне, и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать;
видя это, Иван Федорович принял на некоторое время весьма деловую осанку.
Лебедев оглянулся и,
увидев князя, стоял некоторое время
как бы пораженный громом, потом бросился к нему с подобострастною улыбкой, но на дороге опять
как бы замер, проговорив, впрочем...
—
Видите, слышите,
как он меня срамит, князь! — покраснев и действительно выходя из себя, вскричал Лебедев.
— Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме своем «ma cousine» написала. Кардинал, нунций папский, ей на леве-дю-руа (знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, — этакое-то высокое и святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу
вижу, что не знаешь! Ну,
как она померла? Отвечай, коли знаешь!
— Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите!
Видите, уж он и руку к сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился,
как и всякий несколько лет пьяный человек, оттого у него всё и скрипит. Детей-то он любит, положим, тетку покойницу уважал… Меня даже любит и ведь в завещании, ей-богу, мне часть оставил…
— Давеча, выходя из вагона, я
увидел пару совершенно таких же глаз,
какими ты сейчас сзади поглядел на меня.
— Знаешь, что я тебе скажу! — вдруг одушевился Рогожин, и глаза его засверкали. —
Как это ты мне так уступаешь, не понимаю? Аль уж совсем ее разлюбил? Прежде ты все-таки был в тоске; я ведь
видел. Так для чего же ты сломя-то голову сюда теперь прискакал? Из жалости? (И лицо его искривилось в злую насмешку.) Хе-хе!
Матушка и прежде, вот уже два года, точно
как бы не в полном рассудке сидит (больная она), а по смерти родителя и совсем
как младенцем стала, без разговору: сидит без ног и только всем, кого
увидит, с места кланяется; кажись, не накорми ее, так она и три дня не спохватится.
Почему-то ему всё припоминался теперь,
как припоминается иногда неотвязный и до глупости надоевший музыкальный мотив, племянник Лебедева, которого он давеча
видел.
Завтра он сам пойдет и скажет Рогожину, что он ее
видел; ведь летел же он сюда,
как сказал давеча Рогожин, чтобы только ее увидать!
— И вот,
видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления,
как прежнее с раскаянием вспомнить.
—
Какого «рыцаря бедного»? — спрашивала генеральша, с недоумением и досадой оглядывая всех говоривших, но
увидев, что Аглая вспыхнула, с сердцем прибавила: — Вздор какой-нибудь!
Какой такой «рыцарь бедный»?
Я и сам остался,
как останавливаюсь иногда на улице, когда
вижу что-нибудь, на что можно взглянуть,
как…
как…
как…
— То есть в
каком же «таком» деле участником? Я не
вижу никакого «такого» дела.
— Во-первых, милый князь, на меня не сердись, и если было что с моей стороны — позабудь. Я бы сам еще вчера к тебе зашел, но не знал,
как на этот счет Лизавета Прокофьевна… Дома у меня… просто ад, загадочный сфинкс поселился, а я хожу, ничего не понимаю. А что до тебя, то, по-моему, ты меньше всех нас виноват, хотя, конечно, чрез тебя много вышло.
Видишь, князь, быть филантропом приятно, но не очень. Сам, может, уже вкусил плоды. Я, конечно, люблю доброту и уважаю Лизавету Прокофьевну, но…
— Небось он бы сам пришел, да на груди твоей признался в слезах! Эх ты, простофиля, простофиля! Все-то тебя обманывают,
как…
как… И не стыдно тебе ему доверяться? Неужели ты не
видишь, что он тебя кругом облапошил?
—
Как! Эту проеденную тщеславием галиматью! Да разве ты не
видишь, что они все с ума спятили от гордости и тщеславия?
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что
видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили,
как вредное и ничтожное.
Этот вопрос мне,
как нарочно, два часа тому назад пришел в голову (
видите, князь, я тоже иногда серьезные вещи обдумываю); я его решил, но посмотрим, что скажет князь.
— Нет-с, я не про то, — сказал Евгений Павлович, — но только
как же вы, князь (извините за вопрос), если вы так это
видите и замечаете, то
как же вы (извините меня опять) в этом странном деле… вот что на днях было… Бурдовского, кажется…
как же вы не заметили такого же извращения идей и нравственных убеждений? Точь-в-точь ведь такого же! Мне тогда показалось, что вы совсем не заметили?
— Совсем не стоял, — крикнул Коля, — а совсем напротив: Ипполит у князя руку вчера схватил и два раза поцеловал, я сам
видел, тем и кончилось всё объяснение, кроме того, что князь просто сказал, что ему легче будет на даче, и тот мигом согласился переехать,
как только станет легче.
Если б он догадался или успел взглянуть налево, когда сидел на стуле, после того,
как его оттолкнули, то
увидел бы Аглаю, шагах в двадцати от него, остановившуюся глядеть на скандальную сцену и не слушавшую призывов матери и сестер, отошедших уже далее.
Он сидел в углу,
как бы ожидая чего-то, а впрочем, и сам не зная зачем; ему и в голову не приходило уйти,
видя суматоху в доме; казалось, он забыл всю вселенную и готов был высидеть хоть два года сряду, где бы его ни посадили.
Увидев князя, которого «очевидно не ожидала» встретить здесь на стуле, в углу, Аглая улыбнулась
как бы в недоумении.
— Да разве ты что-нибудь знаешь?
Видишь, дражайший, — встрепенулся и удивился генерал, останавливаясь на месте
как вкопанный, — я, может быть, тебе напрасно и неприлично проговорился, но ведь это потому, что ты… что ты… можно сказать, такой человек. Может быть, ты знаешь что-нибудь особенное?