Неточные совпадения
Мне
кажется, для них была
ужасным наслаждением моя любовь к Мари, и вот в этом одном, во всю тамошнюю жизнь мою, я и обманул их.
Князь быстро повернулся и посмотрел на обоих. В лице Гани было настоящее отчаяние;
казалось, он выговорил эти слова как-то не думая, сломя голову. Аглая смотрела на него несколько секунд совершенно с тем же самым спокойным удивлением, как давеча на князя, и,
казалось, это спокойное удивление ее, это недоумение, как бы от полного непонимания того, что ей говорят, было в эту минуту для Гани
ужаснее самого сильнейшего презрения.
— Мне
кажется, я и без того сделал
ужасную глупость, — пробормотал князь, — что давеча вас потревожил. К тому же вы теперь… Прощайте!
— Невозможных преступлений? Но уверяю же вас, что точно такие же преступления и, может быть, еще
ужаснее, и прежде бывали, и всегда были, и не только у нас, но и везде, и, по-моему, еще очень долго будут повторяться. Разница в том, что у нас прежде было меньше гласности, а теперь стали вслух говорить и даже писать о них, потому-то и
кажется, что эти преступники теперь только и появились. Вот в чем ваша ошибка, чрезвычайно наивная ошибка, князь, уверяю вас, — насмешливо улыбнулся князь Щ.
В этом лице было столько раскаяния и ужасу, что
казалось — это была страшная преступница и только что сделала
ужасное преступление.
Рассказывали, что Лизавета Прокофьевна, дочери и даже князь Щ. обошлись тогда с князем чрезвычайно жестко, неприязненно, и что тогда же и отказали ему в горячих выражениях, и в знакомстве, и в дружбе, особенно когда Варвара Ардалионовна вдруг явилась к Лизавете Прокофьевне и объявила, что Аглая Ивановна уже с час как у ней в доме в положении
ужасном, и домой,
кажется, идти не хочет.
Прислушиваясь к жужжанию мошек и комаров, я вспомнил библейское сказание о казнях египетских: «Появилось множество мух, которые нестерпимо уязвляли египтян». В стране, где сухо, где нет москитов, случайное появление их
казалось ужасной казнью, здесь же, в Приамурском крае, гнус был обычным явлением.
Эти мириады насекомых так шли к этой дикой, до безобразия богатой растительности, к этой бездне зверей и птиц, наполняющих лес, к этой темной зелени, к этому пахучему, жаркому воздуху, к этим канавкам мутной воды, везде просачивающейся из Терека и бульбулькующей где-нибудь под нависшими листьями, что ему стало приятно именно то, что прежде
казалось ужасным и нестерпимым.
И новыми предстали люди, по-новому милыми и прелестными показались они его просветленному взору. Паря над временем, он увидел ясно, как молодо человечество, еще вчера только зверем завывавшее в лесах; и то, что
казалось ужасным в людях, непростительным и гадким, вдруг стало милым, — как мило в ребенке его неумение ходить походкою взрослого, его бессвязный лепет, блистающий искрами гениальности, его смешные промахи, ошибки и жестокие ушибы.
Беру тетрадку, карандаш, пробую пережить тот ужасный миг, но вот никак он мне не
кажется ужасным, да не казался и тогда, когда я пришел в себя и лечился в полусакле-полупещере у пастухов.
Он, поддержавший меня поныне, даст мне силу перенести участь, которая в отдаленности
кажется ужаснее, нежели вблизи и на самом деле.
Неточные совпадения
— Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, — и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот
ужасный человек,
кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
Сопровождаемая проклятием и денежным взысканием, справедливо в тогдашнее время
казаться могла
ужасною нарушителю изданных о ней законоположений.
Он
казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он
ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
— Вот явились люди иного строя мысли, они открывают пред нами таинственное безграничие нашей внутренней жизни, они обогащают мир чувства, воображения. Возвышая человека над уродливой действительностью, они показывают ее более ничтожной, менее
ужасной, чем она
кажется, когда стоишь на одном уровне с нею.
— Здравствуйте, — сказал Диомидов, взяв Клима за локоть. —
Ужасный какой город, — продолжал он, вздохнув. — Еще зимой он пригляднее, а летом — вовсе невозможный. Идешь улицей, и все
кажется, что сзади на тебя лезет, падает тяжелое. А люди здесь — жесткие. И — хвастуны.