Неточные совпадения
— Насчет
жизни в тюрьме можно еще и не согласиться, — сказал князь, — я слышал один рассказ человека, который просидел в тюрьме лет двенадцать; это был один из больных у
моего профессора и лечился.
Главное в том, что уже переменилась вся
моя жизнь.
Я не имею никаких прав на ваше участие, не смею иметь никаких надежд; но когда-то вы выговорили одно слово, одно только слово, и это слово озарило всю черную ночь
моей жизни и стало для меня маяком.
— Генерал, кажется, по очереди следует вам, — обратилась к нему Настасья Филипповна, — если и вы откажетесь, то у нас всё вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок «из
моей собственной
жизни», но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить, — заключила она, рассмеявшись.
— О, если и вы обещаетесь, — с жаром вскричал генерал, — то я готов вам хоть всю
мою жизнь пересказать; но я, признаюсь, ожидая очереди, уже приготовил свой анекдот…
— Мне, господа, как и всякому, случалось делать поступки не совсем изящные в
моей жизни, — начал генерал, — но страннее всего то, что я сам считаю коротенький анекдот, который сейчас расскажу, самым сквернейшим анекдотом из всей
моей жизни.
Повторяю, что, может быть, я и во многом в
жизни провинился, но этот случай считаю, по совести, самым сквернейшим поступком из всей
моей жизни.
— Что всего более облегчает мне
мою задачу, — начал Афанасий Иванович, — это непременная обязанность рассказать никак не иначе, как самый дурной поступок всей
моей жизни.
— Не понимаю вас, Афанасий Иванович; вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое «при людях»? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И почему «пети-жё»? Я действительно хотела рассказать свой анекдот, ну, вот и рассказала; не хорош разве? И почему вы говорите, что «не серьезно»? Разве это не серьезно? Вы слышали, я сказала князю: «как скажете, так и будет»; сказал бы да, я бы тотчас же дала согласие, но он сказал нет, и я отказала. Тут вся
моя жизнь на одном волоске висела; чего серьезнее?
— А князь для меня то, что я в него в первого, во всю
мою жизнь, как в истинно преданного человека поверила. Он в меня с одного взгляда поверил, и я ему верю.
По этим свидетельствам и опять-таки по подтверждению матушки вашей выходит, что полюбил он вас потому преимущественно, что вы имели в детстве вид косноязычного, вид калеки, вид жалкого, несчастного ребенка (а у Павлищева, как я вывел по точным доказательствам, была всю
жизнь какая-то особая нежная склонность ко всему угнетенному и природой обиженному, особенно в детях, — факт, по
моему убеждению, чрезвычайно важный для нашего дела).
— Сам не знаю вполне; знаю, что чувство
мое было вполне искреннее. Там у меня бывали минуты полной
жизни и чрезвычайных надежд.
— Ну, и пойдем. Я без тебя не хочу
мою новую
жизнь встречать, потому что новая
моя жизнь началась! Ты не знаешь, Парфен, что
моя новая
жизнь сегодня началась?
— Вы всё про спанье; вы, князь,
моя нянька! Как только солнце покажется и «зазвучит» на небе (кто это сказал в стихах: «на небе солнце зазвучало»? бессмысленно, но хорошо!) — так мы и спать. Лебедев! Солнце ведь источник
жизни? Что значат «источники
жизни» в Апокалипсисе? Вы слыхали о «звезде Полынь», князь?
Я еще понимаю, что если б я в цвете здоровья и сил посягнул на
мою жизнь, которая «могла бы быть полезна
моему ближнему», и т. д., то нравственность могла бы еще упрекнуть меня, по старой рутине, за то, что я распорядился
моею жизнию без спросу, или там в чем сама знает.
Усладить последние часы
моей жизни?
Неужто им непонятно, что, чем более я забудусь, чем более отдамся этому последнему призраку
жизни и любви, которым они хотят заслонить от меня
мою Мейерову стену и всё, что на ней так откровенно и простодушно написано, тем несчастнее они меня сделают?
Не верю я этому; и гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобилась
моя ничтожная
жизнь,
жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом, для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву
жизнь множества существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе).
А между тем я никогда, несмотря даже на всё желание
мое, не мог представить себе, что будущей
жизни и провидения нет.
— Любовное письмо?
Мое письмо — любовное! Это письмо самое почтительное, это письмо из сердца
моего вылилось в самую тяжелую минуту
моей жизни! Я вспомнил тогда о вас, как о каком-то свете… я…
Вы теперь уже
моя, я буду всю
жизнь около вас…
Для него нисколько не успокоительна и не утешительна мысль, что он так хорошо исполнил свои человеческие обязанности; даже, напротив, она-то и раздражает его: «Вот, дескать, на что ухлопал я всю
мою жизнь, вот что связало меня по рукам и по ногам, вот что помешало мне открыть порох!
Умирая (потому что я все-таки умру, хоть и потолстел, как вы уверяете), умирая, я почувствовал, что уйду в рай несравненно спокойнее, если успею одурачить хоть одного представителя того бесчисленного сорта людей, который преследовал меня всю
мою жизнь, который я ненавидел всю
мою жизнь и которого таким выпуклым изображением служит многоуважаемый брат ваш.
— Я моложав на вид, — тянул слова генерал, — но я несколько старее годами, чем кажусь в самом деле. В двенадцатом году я был лет десяти или одиннадцати. Лет
моих я и сам хорошенько не знаю. В формуляре убавлено; я же имел слабость убавлять себе года и сам в продолжение
жизни.
— Этот листок, в золотой рамке, под стеклом, всю
жизнь провисел у сестры
моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее — умерла в родах; где он теперь — не знаю… но… ах, боже
мой! Уже два часа! Как задержал я вас, князь! Это непростительно.
— Князь! — сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и сверкающими глазами пристально смотря на него, как бы сам вдруг опомнившись и точно ошеломленный какою-то внезапною мыслию, — князь! Вы до того добры, до того простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда. Я с умилением смотрю на вас; о, благослови вас бог! Пусть
жизнь ваша начнется и процветет… в любви.
Моя же кончена! О, простите, простите!
— Я никогда никакого слова не давала ему, никогда в
жизни не считала его
моим женихом. Он мне такой же посторонний человек, как и всякий.
— Княгиня! За такую княгиню я бы душу продал! — закричал какой-то канцелярист. — «Ценою
жизни ночь
мою!..»
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог
мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра
жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив
мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Так точно думал
мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа
моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.