Неточные совпадения
Я то есть тогда не сказался, что это я самый и есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина», говорит Залёжев, «вам
в память встречи вчерашнего
дня; соблаговолите принять».
Хоть и действительно он имел и практику, и опыт
в житейских
делах, и некоторые, очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем
в голове, человеком «без лести преданным» и — куда не идет век? — даже русским и сердечным.
Наконец, на неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин и что ему непременно надо видеть генерала по
делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом,
в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам
в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях.
Подозрительность этого человека, казалось, все более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно,
в известный час приходилось принимать, особенно по
делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую, камердинер был
в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
— О нет,
в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое
дело.
А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло
в голову, что тут два
дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы
в передней сидеть и с лакеем про свои
дела говорить, а стало быть, и
в том и
в другом случае не пришлось бы за него отвечать?
— Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по лицу. Модистку и
в одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже к раннему завтраку допускают.
В людях хороших нуждаюсь; даже вот и
дело одно имею и не знаю, куда сунуться.
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы
в самом
деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям… хорошим, то есть… но… Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился
в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось.
Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь
в совете, но…
— Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка,
в такой
день, — прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
— Еще бы ты-то отказывался! — с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут, брат,
дело уж не
в том, что ты не отказываешься, а
дело в твоей готовности,
в удовольствии,
в радости, с которою примешь ее слова… Что у тебя дома делается?
— Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы
в чужие
дела не совались. И, однако, до сих пор всё тем только у нас
в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
— Не знаю, как вам сказать, — ответил князь, — только мне показалось, что
в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же
дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.
— И, однако ж, этого рода анекдоты могут происходить и не
в несколько
дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, — усмехнулся генералу Ганя.
— Гм!.. Конечно… Пожалуй, а уж тогда все
дело в том, как у ней
в голове мелькнет, — сказал генерал.
Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я, так или иначе, а
в свою пользу
дело решу.
Хочешь ты или не хочешь,
в самом
деле?
Генерал вышел, и князь так и не успел рассказать о своем
деле, о котором начинал было чуть ли не
в четвертый раз.
Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность
в своих шагах, и только еще сондировал
дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения.
Ободренный и просиявший надеждами, он отлучился на несколько
дней в свой уездный городок, чтобы повидаться и, буде возможно, столковаться окончательно с одним из главнейших своих кредиторов.
На третий
день по прибытии его
в город явился к нему из его деревеньки его староста, верхом, с обожженною щекой и обгоревшею бородой, и возвестил ему, что «вотчина сгорела», вчера,
в самый полдень, причем «изволили сгореть и супруга, а деточки целы остались».
В этот раз он пробыл
в поместье всего несколько
дней, но успел распорядиться;
в воспитании девочки произошла значительная перемена: приглашена была почтенная и пожилая гувернантка, опытная
в высшем воспитании девиц, швейцарка, образованная и преподававшая, кроме французского языка, и разные науки.
Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и все это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это
дело и по возможности приводил
в порядок несколько разбитые свои мысли.
Дело в том, что Афанасию Ивановичу
в то время было уже около пятидесяти лет, и человек он был
в высшей степени солидный и установившийся.
С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что он имеет теперь
дело с существом совершенно из ряду вон, что это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем
в свете не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно.
Известно было, что генерал приготовил ко
дню рождения Настасьи Филипповны от себя
в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна — женщина бескорыстная.
Накануне
дня рождения Настасьи Филипповны он был как
в лихорадке, хотя и ловко скрывал себя.
— Ах, друг мой, не придавай такого смыслу… впрочем, ведь как тебе угодно; я имел
в виду обласкать его и ввести к нам, потому что это почти доброе
дело.
Известен был святою жизнью, ездил
в Орду, помогал устраивать тогдашние
дела и подписался под одною грамотой, а снимок с этой подписи я видел.
— А князь найдется, потому что князь чрезвычайно умен и умнее тебя по крайней мере
в десять раз, а может, и
в двенадцать. Надеюсь, ты почувствуешь после этого. Докажите им это, князь; продолжайте. Осла и
в самом
деле можно наконец мимо. Ну, что вы, кроме осла за границей видели?
— Ничему не могу научить, — смеялся и князь, — я все почти время за границей прожил
в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно; я стал скоро выздоравливать; потом мне каждый
день становился дорог, и чем дальше, тем дороже, так что я стал это замечать. Ложился спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это все — довольно трудно рассказать.
— Вы, может, и правы, — улыбнулся князь, — я действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и
в самом
деле мысль имею поучать… Это может быть; право, может быть.
Большие не знают, что ребенок даже
в самом трудном
деле может дать чрезвычайно важный совет.
Мать
в то время уж очень больна была и почти умирала; чрез два месяца она и
в самом
деле померла; она знала, что она умирает, но все-таки с дочерью помириться не подумала до самой смерти, даже не говорила с ней ни слова, гнала спать
в сени, даже почти не кормила.
В тот же
день все узнали, вся деревня; всё обрушилось опять на Мари: ее еще пуще стали не любить.
Она садилась
в стороне; там у одной, почти прямой, отвесной скалы был выступ; она садилась
в самый угол, от всех закрытый, на камень и сидела почти без движения весь
день, с самого утра до того часа, когда стадо уходило.
Дети тотчас же узнали и почти все перебывали у ней
в этот
день навестить ее; она лежала
в своей постели одна-одинехонька.
Два
дня ухаживали за ней одни дети, забегая по очереди, но потом, когда
в деревне прослышали, что Мари уже
в самом
деле умирает, то к ней стали ходить из деревни старухи сидеть и дежурить.
Но одно только правда: я и
в самом
деле не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, — и это я давно заметил, — не люблю, потому что не умею.
Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на князя. Ни малейшего смущения не было
в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к одному только князю. Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета, — каким образом он очутился
в этом
деле вместе с Ганей? — и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения друг против друга; наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось
в лице ее; она слегка улыбнулась и прошла мимо.
— Я хочу ему два слова сказать — и довольно! — быстро отрезала генеральша, останавливая возражение. Она была видимо раздражена. — У нас, видите ли, князь, здесь теперь всё секреты. Всё секреты! Так требуется, этикет какой-то, глупо. И это
в таком
деле,
в котором требуется наиболее откровенности, ясности, честности. Начинаются браки, не нравятся мне эти браки…
— Я должен вам заметить, Гаврила Ардалионович, — сказал вдруг князь, — что я прежде действительно был так нездоров, что и
в самом
деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом
в глаза.
— Два слова, князь, я и забыл вам сказать за этими…
делами. Некоторая просьба: сделайте одолжение, — если только вам это не
в большую натугу будет, — не болтайте ни здесь, о том, что у меня с Аглаей сейчас было, ни там, о том, что вы здесь найдете; потому что и здесь тоже безобразия довольно. К черту, впрочем… Хоть сегодня-то по крайней мере удержитесь.
— Да ведь это лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны,
дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя
в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем он и не подумал извиниться.
Она проговорила это, не отрываясь от работы и, казалось,
в самом
деле спокойно. Ганя был удивлен, но осторожно молчал и глядел на мать, выжидая, чтоб она высказалась яснее. Домашние сцены уж слишком дорого ему стоили. Нина Александровна заметила эту осторожность и с горькою улыбкой прибавила...
— А как вы узнали, что это я? Где вы меня видели прежде? Что это,
в самом
деле, я как будто его где-то видела? И позвольте вас спросить, почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне такого остолбеняющего?
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало
в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась.
В эту самую минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу и
разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке и
в чистой манишке; усы его были нафабрены…
Да и
в самом
деле, что значит ее теперешний визит, как не это?
— Отпустить! Помилуйте, я так много слышала, так давно желала видеть! И какие у него
дела? Ведь он
в отставке? Вы не оставите меня, генерал, не уйдете?