Неточные совпадения
И я тем более убежден в этом, так сказать, подозрении, что если, например, взять антитез нормального человека, то есть человека усиленно сознающего, вышедшего, конечно, не из лона природы, а из реторты (это уже
почти мистицизм, господа, но я подозреваю и это), то этот ретортный человек до того иногда пасует перед своим антитезом, что сам себя, со всем своим усиленным сознанием, добросовестно считает за мышь, а не за человека.
Положим, например, она тоже обижена (а она
почти всегда бывает обижена) и тоже желает отомстить.
Эти господа, при иных казусах, например, хотя и ревут, как быки, во все горло, хоть это, положим, и приносит им величайшую
честь, но, как уже сказал я, перед невозможностью они тотчас смиряются.
То-то и есть, господа, не существует ли и в самом деле нечто такое, что
почти всякому человеку дороже самых лучших его выгод, или (чтоб уж логики не нарушать) есть одна такая самая выгодная выгода (именно пропускаемая-то, вот об которой сейчас говорили), которая главнее и выгоднее всех других выгод и для которой человек, если понадобится, готов против всех законов пойти, то есть против рассудка,
чести, покоя, благоденствия, — одним словом, против всех этих прекрасных и полезных вещей, лишь бы только достигнуть этой первоначальной, самой выгодной выгоды, которая ему дороже всего.
Ведь утверждать хоть эту теорию обновления всего рода человеческого посредством системы его собственных выгод, ведь это, по-моему,
почти то же… ну хоть утверждать, например, вслед за Боклем, что от цивилизации человек смягчается, следственно, становится менее кровожаден и менее способен к войне.
Замечали ли вы, что самые утонченные кровопроливцы
почти сплошь были самые цивилизованные господа, которым все эти разные Атиллы да Стеньки Разины иной раз в подметки не годились, и если они не так ярко бросаются в глаза, как Атилла и Стенька Разин, так это именно потому, что они слишком часто встречаются, слишком обыкновенны, примелькались.
Но вот именно потому-то, может быть, ему и хочется иногда вильнуть в сторону, что он присужден пробивать эту дорогу, да еще, пожалуй, потому, что как ни глуп непосредственный деятель вообще, но все-таки ему иногда приходит на мысль, что дорога-то, оказывается,
почти всегда идет куда бы то ни было и что главное дело не в том, куда она идет, а в том, чтоб она только шла и чтоб благонравное дитя, пренебрегая инженерным искусством, не предавалось губительной праздности, которая, как известно, есть мать всех пороков.
С муравейника достопочтенные муравьи начали, муравейником, наверно, и кончат, что приносит большую
честь их постоянству и положительности.
Замечу кстати: Гейне утверждает, что верные автобиографии
почти невозможны и человек сам об себе наверно налжет.
Нынче идет снег,
почти мокрый, желтый, мутный. Вчера шел тоже, на днях тоже шел. Мне кажется, я по поводу мокрого снега и припомнил тот анекдот, который не хочет теперь от меня отвязаться. Итак, пусть это будет повесть по поводу мокрого снега.
Во всяком случае, господа, оба мнения ваши я буду считать себе за
честь и за особенное удовольствие.
Потому что о пункте
чести, то есть не о
чести, а о пункте
чести (point d’honneur), у нас до сих пор иначе ведь и разговаривать нельзя, как языком литературным.
На обыкновенном языке о «пункте
чести» не упоминается.
Вот однажды, в четверг, не выдержав моего одиночества и зная, что в четверг у Антона Антоныча дверь заперта, я вспомнил о Симонове. Подымаясь к нему в четвертый этаж, я именно думал о том, что этот господин тяготится мною и что напрасно я это иду. Но так как кончалось всегда тем, что подобные соображения, как нарочно, еще более подбивали меня лезть в двусмысленное положение, то я и вошел. Был
почти год, как я последний раз перед тем видел Симонова.
На приход мой ни один из них не обратил
почти никакого внимания, что было даже странно, потому что я не видался с ними уж годы.
В последний год его в нашей школе ему досталось наследство, двести душ, а так как у нас все
почти были бедные, то он даже перед нами стал фанфаронить.
У нас же, несмотря на наружные, фантастические и фразерские формы
чести и гонора, все, кроме очень немногих, даже увивались перед Зверковым, чем более он фанфаронил.
— Ведь дернуло же, дернуло же выскочить! — скрежетал я зубами, шагая по улице, — и этакому подлецу, поросенку, Зверкову! Разумеется, не надо ехать; разумеется, наплевать; что я, связан, что ли? Завтра же уведомлю Симонова по городской
почте…
Чин
почитали за ум; в шестнадцать лет уже толковали о теплых местечках.
Если они переменили час, то во всяком случае должны же были известить; на то городская
почта, а не подвергать меня «позору» и перед собой и… и хоть перед слугами.
— То и па-а-анудило, что захотелось оставить прежнюю службу, — протянул я втрое больше, уже
почти не владея собою. Ферфичкин фыркнул. Симонов иронически посмотрел на меня; Трудолюбов остановился есть и стал меня рассматривать с любопытством.
Думают балбесы, что
честь мне сделали, дав место за своим столом, тогда как не понимают, что это я, я им делаю
честь, а не мне они!
— Третий пункт: люблю правду, искренность и честность, — продолжал я
почти машинально, потому что сам начинал уж леденеть от ужаса, не понимая, как это я так говорю… — Я люблю мысль, мсье Зверков; я люблю настоящее товарищество, на равной ноге, а не… гм… Я люблю… А впрочем, отчего ж? И я выпью за ваше здоровье, мсье Зверков. Прельщайте черкешенок, стреляйте врагов отечества и… и… За ваше здоровье, мсье Зверков!
Все же я первый дал пощечину: моя инициатива; а по законам
чести — это всё; он уже заклеймен и никакими побоями уж не смоет с себя пощечины, кроме как дуэлью.
Я выскочил
почти без памяти, взбежал по ступенькам и начал стучать в дверь руками и ногами.
В комнате узкой, тесной и низкой, загроможденной огромным платяным шкафом и забросанной картонками, тряпьем и всяческим одежным хламом, — было
почти совсем темно. Огарок, светивший на столе в конце комнаты, совсем потухал, изредка чуть-чуть вспыхивая. Через несколько минут должна была наступить совершенная тьма.
— Лизой, — ответила она
почти шепотом, но как-то совсем неприветливо и отвела глаза.
— Сегодня погода… снег… гадко! — проговорил я
почти про себя, тоскливо заложив руку за голову и смотря в потолок.
— Ты здешняя? — спросил я через минуту,
почти в сердцах, слегка поворотив к ней голову.
— Сегодня гроб выносили и чуть не уронили, — вдруг проговорил я вслух, совсем и не желая начинать разговора, а так,
почти нечаянно.
— Она хозяйке должна была, — возразил я, все более и более подзадориваясь спором, — и до самого
почти конца ей служила, хоть и в чахотке была. Извозчики кругом говорили с солдатами, рассказывали это. Верно, ее знакомые бывшие. Смеялись. Еще в кабаке ее помянуть собирались. (Я и тут много приврал.)
— Другие-то продать рады дочь, не то что
честью отдать, — проговорила она вдруг.
Я было начал что-то говорить ей, просить ее успокоиться, но почувствовал, что не смею, и вдруг сам, весь в каком-то ознобе,
почти в ужасе, бросился ощупью, кое-как наскоро сбираться в дорогу.
Только лишь свет озарил комнату, Лиза вдруг вскочила, села и с каким-то искривленным лицом, с полусумасшедшей улыбкой,
почти бессмысленно посмотрела на меня.
Все лицо ее так и просияло в это мгновение самым наивным,
почти детским торжеством.
Впрочем, он
почти ровно ничего для меня не делал и даже вовсе не считал себя обязанным что-нибудь делать.
Она догадалась, что порыв моей страсти был именно мщением, новым ее унижением, и что к давешней моей,
почти беспредметной ненависти прибавилась теперь уже личная, завистливая к ней ненависть…
Было тихо, валил снег и падал
почти перпендикулярно, настилая подушку на тротуар и на пустынную улицу. Никого не было прохожих, никакого звука не слышалось. Уныло и бесполезно мерцали фонари. Я отбежал шагов двести до перекрестка и остановился.
Ведь мы до того дошли, что настоящую «живую жизнь» чуть не считаем за труд,
почти что за службу, и все мы про себя согласны, что по книжке лучше.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул,
чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по
почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.