Неточные совпадения
— И
с вами давно не видались, — продолжал волокита,
обращаясь к Двугрошовой, — что это вы словно как похудели?
Он замолчал и в этот вечер уже больше не сказал ни слова. Но
с этих пор он искал каждый раз говорить со мной, хотя сам из почтения, которое он неизвестно почему ко мне чувствовал, никогда не заговаривал первый. Зато очень был рад, когда я
обращался к нему. Я расспрашивал его про Кавказ, про его прежнюю жизнь. Братья не мешали ему со мной разговаривать, и им даже это было приятно. Они тоже, видя, что я все более и более люблю Алея, стали со мной гораздо ласковее.
Потом
с важно-благосклонною, то есть чисто мусульманскою улыбкою (которую я так люблю и именно люблю важность этой улыбки)
обратились ко мне и подтвердили: что Иса был божий пророк и что он делал великие чудеса; что он сделал из глины птицу, дунул на нее, и она полетела… и что это и у них в книгах написано.
С виду оно как будто и в самом деле походило на сукно, толстое, солдатское; но, чуть-чуть поношенное, оно
обращалось в какой-то бредень и раздиралось возмутительно.
— Я и вправду, братцы, изнеженный человек, — отвечал
с легким вздохом Скуратов, как будто раскаиваясь в своей изнеженности и
обращаясь ко всем вообще и ни к кому в особенности, —
с самого сызмалетства на черносливе да на пампрусских булках испытан (то есть воспитан. Скуратов нарочно коверкал слова), родимые же братцы мои и теперь еще в Москве свою лавку имеют, в прохожем ряду ветром торгуют, купцы богатеющие.
Лучка, по соседству, часто
с ним ссорился и вообще
обращался свысока, насмешливо и деспотически, чего Кобылин отчасти и не замечал по своему простодушию.
— И пресмешной же тут был один хохол, братцы, — прибавил он вдруг, бросая Кобылина и
обращаясь ко всем вообще. — Рассказывал, как его в суде порешили и как он
с судом разговаривал, а сам заливается-плачет; дети, говорит, у него остались, жена. Сам матерой такой, седой, толстый. «Я ему, говорит, бачу: ни! А вин, бисов сын, всё пишет, всё пишет. Ну, бачу соби, да щоб ты здох, а я б подывився! А вин всё пишет, всё пишет, да як писне!.. Тут и пропала моя голова!» Дай-ка, Вася, ниточку; гнилые каторжные.
А так как он действительно человек, то, следственно, и надо
с ним
обращаться по-человечески.
С этими-то «несчастными» и надо
обращаться наиболее по-человечески.
Он
обращался со мной решительно как
с ребенком, несовершеннолетним и неумелым, которому всякий обязан помочь.
— Да и выпью, чего кричишь!
С праздником, Степан Дорофеич! — вежливо и
с легким поклоном
обратился он, держа чашку в руках, к Степке, которого еще за полминуты обзывал подлецом. — Будь здоров на сто годов, а что жил, не в зачет! — Он выпил, крякнул и утерся. — Прежде, братцы, я много вина подымал, — заметил он
с серьезною важностью,
обращаясь как будто ко всем и ни к кому в особенности, — а теперь уж, знать, лета мои подходят. Благодарствую, Степан Дорофеич.
Вот один подталкивает товарища и наскоро сообщает ему свои впечатления, даже не заботясь и, пожалуй, не видя, кто стоит подле него; другой, при какой-нибудь смешной сцене, вдруг
с восторгом оборачивается к толпе, быстро оглядывает всех, как бы вызывая всех смеяться, машет рукой и тотчас же опять жадно
обращается к сцене.
Она могла и не быть;
с лекарей бы никто не спросил, если б они
обращались иначе, то есть грубее и бесчеловечнее: следственно, они были добры из настоящего человеколюбия.
«Стой! — кричит воспламененный поручик и мигом
с вдохновенным жестом,
обращаясь к человеку, поднявшему розгу, кричит: — А ты ему поднеси!»
— Да
с чего мне думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и как я это вздумаю, туголобый ты человек? — ввязался снова Устьянцев,
с негодованием
обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем, тот вовсе не к нему относился, а ко всем вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
Потеряв цель и надежду, человек
с тоски
обращается нередко в чудовище…
Они разделены
с простонародьем глубочайшею бездной, и это замечается вполне только тогда, когда благородный вдруг сам, силою внешних обстоятельств действительно на деле лишится прежних прав своих и
обратится в простонародье.
С нашими же каторжные
обращались даже уважительно, гораздо более, чем
с нами, русскими, и нисколько не трогали их.
Иные из них, впрочем, выказывали вначале поползновение куражиться и, конечно по неопытности, думали
обращаться с арестантами, как
с солдатами.
Я не мог наглядеться на князя: уважение, которое ему все оказывали, большие эполеты, особенная радость, которую изъявила бабушка, увидев его, и то, что он один, по-видимому, не боялся ее,
обращался с ней совершенно свободно и даже имел смелость называть ее ma cousine, внушили мне к нему уважение, равное, если не большее, тому, которое я чувствовал к бабушке. Когда ему показали мои стихи, он подозвал меня к себе и сказал:
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не
обратился ли в родной?
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но
обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола //
С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна была.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и
обращался как
с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его
обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги
обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они
обращались в пыль.
Если бы кто-нибудь другой
обратился к нему
с таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки!