Неточные совпадения
Самая работа, например, показалась мне вовсе
не так
тяжелою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы
не столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она — принужденная, обязательная, из-под палки.
Вечером, уже в темноте, перед запором казарм, я ходил около паль, и
тяжелая грусть пала мне на душу, и никогда после я
не испытывал такой грусти во всю мою острожную жизнь.
Раз, уже довольно долго после моего прибытия в острог, я лежал на нарах и думал о чем-то очень
тяжелом. Алей, всегда работящий и трудолюбивый, в этот раз ничем
не был занят, хотя еще было рано спать. Но у них в это время был свой мусульманский праздник, и они
не работали. Он лежал, заложив руки за голову, и тоже о чем-то думал. Вдруг он спросил меня...
В каторге жить ему было легко; он был по ремеслу ювелир, был завален работой из города, в котором
не было ювелира, и таким образом избавился от
тяжелых работ.
Арестанты смеялись над Сушиловым —
не за то, что он сменился (хотя к сменившимся на более
тяжелую работу с легкой вообще питают презрение, как ко всяким попавшимся впросак дуракам), а за то, что он взял только красную рубаху и рубль серебром: слишком уж ничтожная плата. Обыкновенно меняются за большие суммы, опять-таки судя относительно. Берут даже и по нескольку десятков рублей. Но Сушилов был так безответен, безличен и для всех ничтожен, что над ним и смеяться-то как-то
не приходилось.
«Так вот друг, которого мне посылает судьба!» — подумал я, и каждый раз, когда потом, в это первое
тяжелое и угрюмое время, я возвращался с работы, то прежде всего,
не входя еще никуда, я спешил за казармы, со скачущим передо мной и визжащим от радости Шариком, обхватывал его голову и целовал, целовал ее, и какое-то сладкое, а вместе с тем и мучительно горькое чувство щемило мне сердце.
У него
не было ни семейных воспоминаний, потому что он вырос сиротой в чужом доме и чуть
не с пятнадцати лет пошел на
тяжелую службу;
не было в жизни его и особенных радостей, потому что всю жизнь свою провел он регулярно, однообразно, боясь хоть на волосок выступить из показанных ему обязанностей.
Весь этот бедный народ хотел повеселиться, провесть весело великий праздник — и, господи! какой
тяжелый и грустный был этот день чуть
не для каждого.
И хотя в палате, кроме
тяжелого запаху, снаружи все было по возможности чисто, но внутренней, так сказать подкладочной, чистотой у нас далеко
не щеголяли.
В самом деле, простолюдин скорее несколько лет сряду, страдая самою
тяжелою болезнию, будет лечиться у знахарки или своими домашними, простонародными лекарствами (которыми отнюдь
не надо пренебрегать), чем пойдет к доктору или лежать в госпитале.
Иногда он и сам замечал, что больной ничем
не болен; но так как арестант пришел отдохнуть от работы или полежать на тюфяке вместо голых досок и, наконец, все-таки в теплой комнате, а
не в сырой кордегардии, где в тесноте содержатся густые кучи бледных и испитых подсудимых (подсудимые у нас почти всегда, на всей Руси, бледные и испитые — признак, что их содержание и душевное состояние почти всегда
тяжелее, чем у решеных), то наш ординатор спокойно записывал им какую-нибудь febris catarhalis [катаральная лихорадка (лат.).] и оставлял лежать иногда даже на неделю.
И, однако, те же арестанты, которые проводили такие
тяжелые дни и ночи перед самым наказанием, переносили самую казнь мужественно,
не исключая и самых малодушных.
Впрочем, помню, я тогда же сделал одно странное замечание, за верность которого особенно
не стою; но общность приговора самих арестантов сильно его поддерживает: это то, что розги, если даются в большом количестве, самое
тяжелое наказание из всех у нас употребляемых.
Не говорю я тоже ничего о перемене привычек, образа жизни, пищи и проч., что для человека из высшего слоя общества, конечно,
тяжелее, чем для мужика, который нередко голодал на воле, а в остроге по крайней мере сыто наедался.
Вспомнилось, как назойливо возился с ним, как его отягощала любовь отца, как равнодушно и отец и мать относились к Дмитрию. Он даже вообразил мягкую,
не тяжелую руку отца на голове своей, на шее и встряхнул головой. Вспомнилось, как отец и брат плакали в саду якобы о «Русских женщинах» Некрасова. Возникали в памяти бессмысленные, серые, как пепел, холодные слова:
Неточные совпадения
Уж налились колосики. // Стоят столбы точеные, // Головки золоченые, // Задумчиво и ласково // Шумят. Пора чудесная! // Нет веселей, наряднее, // Богаче нет поры! // «Ой, поле многохлебное! // Теперь и
не подумаешь, // Как много люди Божии // Побились над тобой, // Покамест ты оделося //
Тяжелым, ровным колосом // И стало перед пахарем, // Как войско пред царем! //
Не столько росы теплые, // Как пот с лица крестьянского // Увлажили тебя!..»
Пришел с
тяжелым молотом // Каменотес-олончанин, // Плечистый, молодой: // — И я живу —
не жалуюсь, — // Сказал он, — с женкой, с матушкой //
Не знаем мы нужды!
Во всяком случае, в видах предотвращения злонамеренных толкований, издатель считает долгом оговориться, что весь его труд в настоящем случае заключается только в том, что он исправил
тяжелый и устарелый слог «Летописца» и имел надлежащий надзор за орфографией, нимало
не касаясь самого содержания летописи. С первой минуты до последней издателя
не покидал грозный образ Михаила Петровича Погодина, и это одно уже может служить ручательством, с каким почтительным трепетом он относился к своей задаче.
Минуты этой задумчивости были самыми
тяжелыми для глуповцев. Как оцепенелые застывали они перед ним,
не будучи в силах оторвать глаза от его светлого, как сталь, взора. Какая-то неисповедимая тайна скрывалась в этом взоре, и тайна эта
тяжелым, почти свинцовым пологом нависла над целым городом.
С
тяжелою думой разбрелись глуповцы по своим домам, и
не было слышно в тот день на улицах ни смеху, ни песен, ни говору.