Страшно было смотреть на это длинное-длинное тело, с высохшими до кости ногами и руками, с опавшим животом, с
поднятою грудью, с ребрами, отчетливо рисовавшимися, точно у скелета.
Да и сам Смекалов знает, что арестант это знает; знает, что даже и солдаты, которые стоят с
поднятыми розгами над лежащей жертвой, об этой самой штуке тоже давно уж наслышаны, и все-таки он повторяет ее опять, — так она ему раз навсегда понравилась, может быть, именно потому, что он ее сам сочинил, из литературного самолюбия.