Неточные совпадения
А между
тем она очень молчалива на эти секреты и расскажет их разве уж
в крайнем случае, и
то не иначе как самым коротким приятельницам.
Многие знавали князя назад
тому лет шесть или семь, во время его пребывания
в Мордасове, и уверяли, что он тогда терпеть
не мог уединения и отнюдь
не был похож на затворника.
Человек он был к
тому же добрейший, разумеется,
не без некоторых особенных княжеских замашек, которые, впрочем,
в Мордасове считались принадлежностию самого высшего общества, а потому, вместо досады, производили даже эффект.
Когда же встречается с ним мужик и, остановясь
в стороне, снимает шапку, низко кланяется и приговаривает: «Здравствуй, батюшка князь, ваше сиятельство, наше красное солнышко!» —
то князь немедленно наводит на него свой лорнет, приветливо кивает головой и ласково говорит ему «Bonjour, mon ami, bonjour!», [Здравствуй, друг мой, здравствуй! (франц.)] и много подобных слухов ходило
в Мордасове; князя никак
не могли забыть: он жил
в таком близком соседстве!
Поверьте, Павел Александрович, ваш Шекспир давным-давно уже отжил свой век и если б воскрес,
то, со всем своим умом,
не разобрал бы
в нашей жизни ни строчки!
Повторяю, что хочу остаться совершенно свободною
в своем решении, и если я вам скажу, наконец, что я несогласна,
то вы и
не должны обвинять меня, что я вас обнадежила.
Но вообще, если и сохранилось что-нибудь от этой прежней, франтовской его жизни,
то сохранилось уже как-то бессознательно,
в виде какого-то неясного воспоминания,
в виде какой-то пережитой, отпетой старины, которую, увы!
не воскресят никакие косметики, корсеты, парфюмеры и парикмахеры.
— А это дочь моя, Зина. Вы еще
не знакомы, князь. Ее
не было
в то время, когда вы были здесь, помните,
в — м году?
— Нет, князь, — перебивает Марья Александровна, — клянусь, вы погубите себя такой жизнию! Затвориться на пять лет
в уединение, никого
не видать, ничего
не слыхать! Но вы погибший человек, князь! Кого хотите спросите из
тех, кто вам предан, и вам всякий скажет, что вы — погибший человек!
— Вот и я! — кричит князь, входя
в комнату. — Удивительно, cher ami, [дорогой друг (франц.)] сколько у меня сегодня разных идей. А другой раз, может быть, ты и
не поверишь
тому, как будто их совсем
не бывает. Так и сижу целый день.
— Так неужели вы серьезно положили выдать меня за этого князя? — вскричала она, с изумлением, чуть
не с испугом смотря на мать свою. — Стало быть, это уже
не одни мечты,
не проекты, а твердое ваше намерение? Стало быть, я угадала? И… и… каким образом это замужество спасет меня и необходимо
в настоящем моем положении? И… и… каким образом все это вяжется с
тем, что вы теперь наговорили, — со всей этой историей?.. Я решительно
не понимаю вас, маменька!
— И если б ты знала, как я понимаю твое отвращение, друг мой! Ужасно поклясться перед алтарем божиим
в любви к
тому, кого
не можешь любить! Ужасно принадлежать
тому, кого даже
не уважаешь! А он потребует твоей любви; он для
того и женится, я это знаю по взглядам его на тебя, когда ты отвернешься. Каково ж притворяться! Я сама двадцать пять лет это испытываю. Твой отец погубил меня. Он, можно сказать, высосал всю мою молодость, и сколько раз ты видела слезы мои!..
— Боже мой, какой вздор! Но уверяю вас, что вы ошиблись
в самом начале,
в самом первом, главном! Знайте, что я
не хочу собою жертвовать неизвестно для чего! Знайте, что я вовсе
не хочу замуж, ни за кого, и останусь
в девках! Вы два года ели меня за
то, что я
не выхожу замуж. Ну что ж? придется с этим вам примириться.
Не хочу, да и только! Так и будет!
Если ты
не веришь
в любовь,
то обрати свои чувства на другой, более возвышенный предмет, обрати искренно, как дитя, со всею верою и святостию, — и бог благословит тебя.
Наконец, если даже он и
не выздоровеет,
то умрет счастливый, примиренный с собою, на руках твоих, потому что ты сама можешь быть при нем
в эти минуты, уверенный
в любви твоей, прощенный тобою, под сенью мирт, лимонов, под лазуревым, экзотическим небом!
Я решилась на все: я буду подавать ему сапоги, я буду его служанкой, я буду плясать для его удовольствия, чтоб загладить перед ним мою низость; я употреблю все на свете, чтоб он
не раскаивался
в том, что женился на мне!
Если вы начали так настойчиво говорить об этом,
то — я вас знаю — вы
не могли начать,
не имея
в голове какого-нибудь определенного плана.
— Хорошо, маменька, только выслушайте еще одну… откровенность: знаете ли, почему я так интересуюсь о вашем плане и
не доверяю ему? Потому что на себя
не надеюсь. Я сказала уже, что решилась на эту низость; но если подробности вашего плана будут уже слишком отвратительны, слишком грязны,
то объявляю вам, что я
не выдержу и все брошу. Знаю, что это новая низость: решиться на подлость и бояться грязи,
в которой она плавает, но что делать? Это непременно так будет!..
— Ну, ну, душка,
не сердись! Я только к
тому, что они сами каждый божий день пакости строят, а тут ты всего-то какой-нибудь один разочек
в жизни… да и что я, дура! Вовсе
не пакость! Какая тут пакость? Напротив, это даже преблагородно. Я решительно докажу тебе это, Зиночка. Во-первых, повторяю, все оттого, с какой точки зрения смотреть…
Брак с князем казался всякому до
того выгодным, до
того блистательным, что даже странная сторона этого дела никому
не бросалась
в глаза.
Напротив
того, Зина держала себя так, как будто жила
в облаках, а
не в городе Мордасове.
Тем-то и отличалась Марья Александровна от своих соперниц, что
в решительных случаях
не задумывалась даже перед скандалом, принимая за аксиому, что успех все оправдывает.
— Фельетоны… ну да. ну да!.. Это
в газетах… — бормочет князь, вполовину
не понимая болтовню Марья Александровны и раскисая все более и более. — Но… ди-тя мое, если вы
не ус-тали, — повторите еще раз
тот романс, который вы сейчас пели!
— O ma belle ch
вtelaine! [моя прекрасная владычица! (франц.)] — воскликнул он своим дребезжащим от старости и волнения голосом. — O ma charmante ch
вtelaine! [моя очаровательная владычица! (франц.)] О милое дитя мое! вы мне так много на-пом-нили… из
того, что давно прошло… Я тогда пел дуэты… с виконтессой… этот самый романс… а теперь… Я
не знаю, что уже те-перь…
— И за это? за это! о адское бесчеловечие! вы плачете, князь! Но теперь этого
не будет! Теперь я буду подле вас, мой князь; я
не расстанусь с Зиной, и посмотрим, как они осмелятся сказать слово!.. И даже, знаете, князь, ваш брак поразит их. Он пристыдит их! Они увидят, что вы еще способны…
то есть они поймут, что
не вышла бы за сумасшедшего такая красавица! Теперь вы гордо можете поднять голову. Вы будете смотреть им прямо
в лицо…
— Если я вас
не прогоняла, — отвечала она ясно и с расстановкой, хотя
в голосе ее слышалось едва заметное дрожание, —
то единственно из жалости.
— Друг мой! — отвечала Марья Александровна, — вы позволите мне все еще называть вас этим именем, потому что у вас нет лучшего друга, как я; друг мой! вы страдаете, вы измучены, вы уязвлены
в самое сердце — и потому
не удивительно, что вы говорите со мной
в таком тоне. Но я решаюсь открыть вас все, все мое сердце,
тем скорее, что я сама себя чувствую несколько виноватой перед вами. Садитесь же, поговорим.
Если же
не объяснилась с вами заранее, давеча,
то единственно потому, что все дело еще было
в проекте.
— Да, подслушивала.
Не хотите ли вы стыдить меня, как этого дурака? Послушайте, клянусь вам, что если вы еще будете меня так мучить и назначать мне разные низкие роли
в этой низкой комедии,
то я брошу все и покончу все разом. Довольно уже
того, что я решилась на главную низость! Но… я
не знала себя! Я задохнусь от этого смрада!.. — И она вышла, хлопнув дверями.
— Спешить, спешить! — вскричала она, встрепенувшись. —
В ней главная беда, главная опасность, и если все эти мерзавцы нас
не оставят одних, раззвонят по городу, — что, уж верно, и сделано, —
то все пропало! Она
не выдержит этой всей кутерьмы и откажется. Во что бы
то ни стало и немедленно надо увезти князя
в деревню! Слетаю сама сперва, вытащу моего болвана и привезу сюда. Должен же он хоть на что-нибудь, наконец, пригодиться! А там
тот выспится — и отправимся! — Она позвонила.
«Скверно
то, что Зина подслушивала! — думала она, сидя
в карете. — Я уговорила Мозглякова почти
теми же словами, как и ее. Она горда и, может быть, оскорбилась… Гм! Но главное, главное — успеть все обделать, покамест
не пронюхали! Беда! Ну, если на грех моего дурака нету дома!..»
Если же
не обойдется потом без скандалу, например, хоть
в Петербурге или
в Москве, где у князя были родные,
то и тут было свое утешение.
Что, наконец, стоило только показаться
в высшем обществе Зине, а маменьке поддержать ее,
то все, решительно все, будут
в ту же минуту побеждены и что никто из всех этих графинь и княгинь
не в состоянии будет выдержать
той мордасовской головомойки, которую способна задать им одна Марья Александровна, всем вместе или поодиночке.
Беда, конечно, была небольшая и исправимая; но дело
в том, что Марья Александровна
не могла совладать со всепобеждающим и властолюбивым свои духом.
— Тьфу ты, проклятое чучело! Я думала и бог знает что! Какой-то сон! да как ты смеешь лезть ко мне с своими мужицкими снами! Оригинальный! понимаешь ли еще, что такое оригинальный? Слушай, говорю
в последний раз, если ты у меня сегодня осмелишься только слово упомянуть про сон или про что-нибудь другое,
то я, — я уж и
не знаю, что с тобой сделаю! Слушай хорошенько: ко мне приехал князь К. Помнишь князя К.?
— Молчи,
не твое дело! Ты должен с особенною любезностию, как хозяин, просить его сейчас же к нам
в деревню. За
тем я и везу тебя. Сегодня же сядем и уедем. Но если ты только осмелишься хоть одно слово сказать
в целый вечер, или завтра, или послезавтра, или когда-нибудь,
то я тебя целый год заставлю гусей пасти! Ничего
не говори, ни единого слова. Вот вся твоя обязанность, понимаешь?
В эту минуту он был именно
в том расположении духа, когда человек слабого характера
в состоянии решиться на какую-нибудь ужасную, злейшую пакость, из мщения,
не думая о
том, что, может быть, придется всю жизнь
в том раскаиваться.
— Нет, нет, два часа
тому назад,
не бо-лее. Я
в монастырь поехал, а он меня взял да и вывалил; так на-пу-гал, — даже теперь сердце
не на месте.
— Ах, боже мой! И
в самом деле, может быть, я и это тоже видел во сне! так что я теперь и
не знаю, как туда по-ка-заться. Как бы это, друг мой, узнать на-вер-но, каким-нибудь по-сто-рон-ним образом: делал я предложение иль нет? А
то, представь, каково теперь мое положение?
—
Тем более, дядюшка, что, как бы вы ни были разгорячены, вы все-таки никаким образом
не могли сделать такого безрассудного предложения наяву. Сколько я вас знаю, дядюшка, вы человек
в высшей степени рассудительный и…
Завтра же, чем свет, мы вместе отправляемся
в пустынь, а потом я его непременно сам провожу до Духанова во избежание вторичных падений, как, например, сегодня; а там уж его примет, с рук на руки, Степанида Матвеевна, которая к
тому времени непременно воротится из Москвы и уж ни за что
не выпустит его
в другой раз путешествовать, — за это я отвечаю.
Софья Петровна была бесспорно самая эксцентрическая дама
в Мордасове, до
того эксцентрическая, что даже
в Мордасове решено было с недавнего времени
не принимать ее
в общество.
— Видите ли, Софья Петровна, — отвечала Марья Александровна, выходя из себя, — уверяю вас, что так
не врываются
в благородный дом и притом
в таком виде, и если вы сейчас же
не освободите меня от вашего присутствия и красноречия,
то я немедленно приму свои меры.
— Но это ужасно! — разразилась наконец Марья Александровна. — Вот эти-то чудовища и сеют пригорошнями все эти нелепые слухи! Удивительно
не то, Фелисата Михайловна, что находятся такие дамы среди нашего общества, — нет, удивительнее всего
то, что
в этих самых дамах нуждаются, их слушают, их поддерживают, им верят, их…
— Ну да, именно
в Тверь; я все за-бы-ваю. Charmant, charmant! Так это вы
тот самый и есть? Чрезвычайно рад с вами позна-ко-миться, — говорил князь,
не вставая с кресел и протягивая руку улыбающемуся Афанасию Матвеичу. — Ну, как ваше здоровье?
Афанасий Матвеич улыбался, кланялся и даже расшаркивался. Но при последнем замечании князя
не утерпел и вдруг, ни с
того ни с сего, самым глупейшим образом прыснул от смеха. Все захохотали. Дамы визжали от удовольствия. Зина вспыхнула и сверкающими глазами посмотрела на Марью Александровну, которая,
в свою очередь, разрывалась от злости. Пора было переменить разговор.
В особенности прошу извинения у моего милого гостя; но мне показалось, что он сам, отдаленными намеками на
то же самое обстоятельство, подает мне мысль, что ему
не только
не будет неприятно формальное и торжественное объявление нашей семейной тайны, но что даже он желает этого разглашения…
— Совершенно как будто наяву и даже с
теми самыми обстоя-тельствами, — подтвердил князь. — Мадмуазель, — продолжал он, с необыкновенною вежливостью обращаясь к Зине, которая все еще
не пришла
в себя от изумления, — мадмуазель! Клянусь, что никогда бы я
не осмелился произнести ваше имя, если б другие раньше меня
не про-из-нес-ли его. Это был очарова-тельный сон, оча-ро-вательный сон, и я вдвойне счастлив, что мне позволено вам теперь это выс-ка-зать. Charmant! charmant!..
— Жена! — с важностью начал Афанасий Матвеич, гордясь
тем, что и
в нем настала нужда, — жена! Да уж
не видала ль ты и
в самом деле все это во сне, а потом, как проспалась, так и перепутала все, по-свойски…
Сильный горловой спазм остановил ее
в эту минуту. Все гостьи как будто оцепенели и слушали, выпуча глаза. Неожиданная и совершенно непонятная им выходка Зины сбила их с толку. Один князь был тронут до слез, хотя и половины
не понимал из
того, что сказала Зина.