Неточные совпадения
Сверх того, этот взгляд вполне выражал независимость
господина Голядкина, то есть
говорил ясно, что
господин Голядкин совсем ничего, что он сам по себе, как и все, и что его изба во всяком случае с краю.
— Я
говорю, чтоб вы меня извинили, Крестьян Иванович, в том, что я, сколько мне кажется, не мастер красно
говорить, — сказал
господин Голядкин полуобиженным тоном, немного сбиваясь и путаясь. — В этом отношении я, Крестьян Иванович, не так, как другие, — прибавил он с какою-то особенною улыбкою, — и много
говорить не умею; придавать слогу красоту не учился. Зато я, Крестьян Иванович, действую; зато я действую, Крестьян Иванович!
Там у них, я
говорю, в большом свете, Крестьян Иванович, нужно уметь паркеты лощить сапогами… (тут
господин Голядкин немного пришаркнул по полу ножкой), там это спрашивают-с, и каламбур тоже спрашивают… комплимент раздушенный нужно уметь составлять-с… вот что там спрашивают.
— Я не мастер красно
говорить, Крестьян Иванович; я уже вам имел честь доложить, Крестьян Иванович, что я не мастер красно
говорить, — сказал
господин Голядкин, на этот раз резким и решительным тоном.
—
Господин Голядкин на мгновение выразительно замолчал;
говорил он с кротким одушевлением.
А между тем, покамест
говорил это все
господин Голядкин, в нем произошла какая-то странная перемена. Серые глаза его как-то странно блеснули, губы его задрожали, все мускулы, все черты лица его заходили, задвигались. Сам он весь дрожал. Последовав первому движению своему и остановив руку Крестьяна Ивановича,
господин Голядкин стоял теперь неподвижно, как будто сам не доверяя себе и ожидая вдохновения для дальнейших поступков.
— Полноте, полноте! я вам
говорю, полноте! — отвечал довольно строго Крестьян Иванович на выходку
господина Голядкина, еще раз усаживая его на место. — Ну, что у вас? расскажите мне, что у вас есть там теперь неприятного, — продолжал Крестьян Иванович, — и о каких врагах
говорите вы? Что у вас есть там такое?
— Ну, медведь-то, будто не знаете, кого медведем зовут?.. —
Господин Голядкин засмеялся и отвернулся к приказчику взять с него сдачу. — Я
говорю про Андрея Филипповича,
господа, — продолжал он, кончив с приказчиком и на этот раз с весьма серьезным видом обратившись к чиновникам. Оба регистратора значительно перемигнулись друг с другом.
Есть и такие люди,
господа, которые не будут
говорить, что счастливы и живут вполне, когда, например, на них хорошо сидят панталоны.
— Но скажу более,
господа, — прибавил он, обращаясь в последний раз к
господам регистраторам, — скажу более — оба вы здесь со мной глаз на глаз. Вот,
господа, мои правила: не удастся — креплюсь, удастся — держусь и во всяком случае никого не подкапываю. Не интригант — и этим горжусь. В дипломаты бы я не годился.
Говорят еще,
господа, что птица сама летит на охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица? Это еще вопрос,
господа!
Медведь наш тоже
говорил, что будет все сан-фасон, а потому и я тоже…» Так думал
господин Голядкин; а между тем волнение его все более и более увеличивалось.
Да и как, спрошу я, как могу я, скромный повествователь весьма, впрочем, любопытных в своем роде приключений
господина Голядкина, — как могу я изобразить эту необыкновенную и благопристойную смесь красоты, блеска, приличия, веселости, любезной солидности и солидной любезности, резвости, радости, все эти игры и смехи всех этих чиновных дам, более похожих на фей, чем на дам, —
говоря в выгодном для них отношении, — с их лилейно-розовыми плечами и личиками, с их воздушными станами, с их резво-игривыми, гомеопатическими,
говоря высоким слогом, ножками?
Все, что ходило, шумело,
говорило, смеялось, вдруг, как бы по мановению какому, затихло и мало-помалу столпилось около
господина Голядкина.
Дав себе такое честное слово,
господин Голядкин мысленно сказал себе: «Была не была!» — и, к собственному своему величайшему изумлению, совсем неожиданно начал вдруг
говорить.
Скажу более, ты ошибался и утром сегодня, уверяя меня… осмеливаясь уверять меня,
говорю я (
господин Голядкин возвысил голос), что Олсуфий Иванович, благодетель мой с незапамятных лет, заменивший мне в некотором смысле отца, закажет для меня дверь свою в минуту семейной и торжественнейшей радости для его сердца родительского.
Таким образом
говоря и словами себя облегчая,
господин Голядкин отряхнулся немного, стряхнул с себя снежные хлопья, навалившиеся густою корою ему на шляпу, на воротник, на шинель, на галстук, на сапоги и на все, — но странного чувства, странной темной тоски своей все еще не мог оттолкнуть от себя, сбросить с себя.
Господин Голядкин остолбенел от изумления, и на время у него язык отнялся. Так легко трактовать такую безобразную, невиданную вещь, вещь действительно редкую в своем роде, вещь, которая поразила бы даже самого неинтересованного наблюдателя,
говорить о фамильном сходстве тогда, когда тут видно, как в зеркале!
Господин Голядкин
говорил необыкновенно мягко и ласково. Но Петрушка молчал. Он в это время возился около своей кровати и даже не обернулся к своему
барину, что бы должен был сделать, впрочем, из одного к нему уважения.
— Вот-те и штука!.. — прошептал наш герой, остолбенев на мгновение. — Вот-те и штука! Так вот такое-то здесь обстоятельство!.. — Тут
господин Голядкин почувствовал, что у него отчего-то заходили мурашки по телу. — Впрочем, — продолжал он про себя, пробираясь в свое отделение, — впрочем, ведь я уже давно
говорил о таком обстоятельстве; я уже давно предчувствовал, что он по особому поручению, — именно вот вчера
говорил, что непременно по чьему-нибудь особому поручению употреблен человек…
Говорили даже, что его превосходительство сказали спасибо
господину Голядкину-младшему, крепкое спасибо; сказали, что вспомнят при случае и никак не забудут…
Это враги мои
говорят, — отвечал отрывисто тот, кто называл себя
господином Голядкиным, и вместе с словом этим неожиданно освободился из слабых рук настоящего
господина Голядкина.
— Ну, так вот, дескать,
барин мой, дескать,
говори, ничего, дескать, и здоров, и в гости, дескать, сейчас собирается; а от вас, дескать, они ответа просят письменного. Понимаешь?
— И адрес дал, тоже и адрес дал. Хороший чиновник! И
барин твой,
говорит, хороший человек, очень хороший,
говорит, человек; я, дескать, скажи,
говорит, — кланяйся,
говорит, своему
барину, благодари и скажи, что я, дескать, люблю, — вот, дескать, как уважаю твоего
барина! за то, что,
говорит, ты,
барин твой,
говорит, Петруша, хороший человек,
говорит, и ты,
говорит, тоже хороший человек, Петруша, — вот…
— Отдал его, отдал письмо. Кланяйся,
говорит, благодари; хороший твой,
говорит,
барин. Кланяйся,
говорит, твоему
барину…
— Слушай, ты, разбойник ты этакой! — начал
господин Голядкин, задыхаясь, теряясь от бешенства. — Что ты сделал со мной!
Говори ты мне, что ты сделал со мной! Срезал ты меня, злодей ты такой! Голову с плеч моих снял, Иуда ты этакой!
— Позвольте-с; мне некогда-с, —
говорил Писаренко, порываясь от ухватившего его за полу
господина Голядкина, — право, нельзя-с. Вы извольте здесь еще постоять-с, так мы и уведомим.
Осклабившись, вертясь, семеня, с улыбочкой, которая так и
говорила всем: «доброго вечера», втерся он в кучку чиновников, тому пожал руку, этого по плечу потрепал, третьего обнял слегка, четвертому объяснил, по какому именно случаю был его превосходительством употреблен, куда ездил, что сделал, что с собою привез; пятого и, вероятно, своего лучшего друга чмокнул в самые губки, — одним словом, все происходило точь-в-точь, как во сне
господина Голядкина-старшего.
— Это вы, Яков Петрович, только так
говорите, что он хлеб-то ваш ел, — отвечал, осклабляясь, Антон Антонович, и в голосе его было слышно лукавство, так что по сердцу скребнуло у
господина Голядкина.
— Это речь врагов моих, — ответил он, наконец, благоразумно сдерживая себя, трепещущим голосом. В то же самое время герой наш с беспокойством оглянулся на дверь. Дело в том, что
господин Голядкин-младший был, по-видимому, в превосходном расположении духа и в готовности пуститься на разные шуточки, не позволительные в общественном месте и, вообще
говоря, не допускаемые законами света, и преимущественно в обществе высокого тона.
— И не я, — с жаром перебил наш герой, — и не я! Сердце мое
говорит мне, Яков Петрович, что не я виноват во всем этом. Будем обвинять судьбу во всем этом, Яков Петрович, — прибавил
господин Голядкин-старший совершенно примирительным тоном. Голос его начинал мало-помалу слабеть и дрожать.
— Вы
говорите? — довольно рассеянно и равнодушно спросил вероломный друг
господина Голядкина-старшего.
Тут
господин Голядкин поднял глаза и увидел, что пора
говорить, потому что дело весьма могло повернуться к худому концу…
— Ваше превосходительство, — сказал он, — униженно прошу позволения вашего
говорить. — В голосе
господина Голядкина-младшего было что-то крайне решительное; все в нем показывало, что он чувствует себя совершенно в праве своем.
Ну, да положим, это все хорошо; только как же я все не про то
говорю, вовсе не про то
говорю?» Тут мысль о настоящем положении опять озарила память
господина Голядкина.
И что вот здесь за дровами стою, так и это совсем ничего… и не смеешь ничего
говорить; дескать,
барину хочется за дровами стоять, вот он и стоит за дровами… и чести ничьей не марает, — вот оно как!