Но тем дело опять не кончилось, и повечеру, когда Марк Иванович и Преполовенко-жилец затеяли чай, пригласив к себе в товарищи писаря Океанова, Семен Иванович слез с постели своей, нарочно подсел к ним, дав свои двадцать или пятнадцать копеек, и под видом того, что захотел вдруг пить чаю, начал весьма пространно входить в материю и изъяснять, что бедный человек всего только бедный человек, а более ничего, а что, бедному человеку, ему копить
не из чего.
Неточные совпадения
Заметим здесь,
что все до единого
из новых жильцов Устиньи Федоровны жили между собою словно братья родные; некоторые
из них вместе служили; все вообще поочередно каждое первое число проигрывали друг другу свои жалованья в банчишку, в преферанс и на биксе; любили под веселый час все вместе гурьбой насладиться, как говорилось у них, шипучими мгновениями жизни; любили иногда тоже поговорить о высоком, и хотя в последнем случае дело редко обходилось без спора, но так как предрассудки были
из всей этой компании изгнаны, то взаимное согласие в таких случаях
не нарушалось нисколько.
Это тотчас заметили и приняли в счет, ибо Семен Иванович никак ни за
что и никому
не мог одолжить своего чайника на подержание, хотя бы то было на самое малое время; и тем более был несправедлив в этом деле,
что сам почти совсем
не пил чаю, а пил, когда была надобность, какой-то довольно приятный настой
из полевых цветов и некоторых целебного свойства трав, всегда в значительном количестве у него запасенный.
Здесь биограф сознается,
что он ни за
что бы
не решился говорить о таких нестоящих, низких и даже щекотливых, скажем более, даже обидных для иного любителя благородного слога подробностях, если б во всех этих подробностях
не заключалась одна особенность, одна господствующая черта в характере героя сей повести; ибо господин Прохарчин далеко
не был так скуден, как сам иногда уверял, чтоб даже харчей
не иметь постоянных и сытных, но делал противное,
не боясь стыда и людских пересудов, собственно для удовлетворения своих странных прихотей,
из скопидомства и излишней осторожности,
что, впрочем, гораздо яснее будет видно впоследствии.
Тоже никак
не мог он стерпеть, когда кто-нибудь, зная всегдашний норов его, начнет, бывало,
из одного баловства приставать и расспрашивать,
что у него лежит в сундучке…
Долгое время
из уст его сыпались слова без всякого смысла, и, наконец, только разобрали,
что Семен Иванович, во-первых, корит Зиновья Прокофьича одним его давно прошедшим скаредным делом; потом распознали, будто Семен Иванович предсказывает,
что Зиновий Прокофьич ни за
что не попадет в высшее общество, а
что вот портной, которому он должен за платье, его прибьет, непременно прибьет за то,
что долго мальчишка
не платит, и
что, «наконец, ты, мальчишка, — прибавил Семен Иванович, — вишь, там хочешь в гусарские юнкера перейти, так вот
не перейдешь, гриб съешь, а
что вот тебя, мальчишку, как начальство узнает про все, возьмут да в писаря отдадут; вот, мол, как, слышь ты, мальчишка!».
То, например,
что будто бы неоднократно замечено про разных иных
из их братьи,
что лишены они всякой светскости и хороших, приятных манер, а, следовательно, и
не могут нравиться в обществе дамам, и
что потому, для искоренения сего злоупотребления, последует немедленно вычет у получающих жалованье, и на складочную сумму устроится такой зал, где будут учить танцевать, приобретать все признаки благородства и хорошее обращение, вежливость, почтение к старшим, сильный характер, доброе, признательное сердце и разные приятные манеры.
«Да от каких-то, — отвечал он, —
из Коломны, шут их знает, господа
не господа, а гулявшие, веселые господа; так-таки вот такого и сдали; подрались они,
что ли, или судорогой какой его передернуло, бог знает какого тут было; а господа веселые, хорошие!» Взяли Семена Ивановича, приподняли на пару-другую дюжих плеч и снесли на кровать.
Развернув бумажку на лестнице, он быстро оглянулся кругом и поспешил как можно скорее отделить целую половину
из законного возмездия, им полученного, и припрятать эту половину в сапог, потом, тут же на лестнице и вовсе
не обращая внимания на то,
что действует на своей постели, во сне, решил, пришед домой, немедленно воздать
что следует за харчи и постой хозяйке своей, потом накупить кой-чего необходимого и показать кому следует, как будто без намерения и нечаянно,
что подвергся вычету,
что остается ему и всего ничего и
что вот и золовке-то послать теперь нечего, причем погоревать тут же о золовке, много говорить о ней завтра и послезавтра, и дней через десять еще повторить мимоходом об ее нищете, чтоб
не забыли товарищи.
Из последних заснувших был Океанов, «и
не то, — как говорил он потом, — во сне,
не то было оно наяву, но привиделось мне,
что близ меня, этак перед самым утренним часом, разговаривали два человека».
— Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна, не открывайте, о чем мы говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к вам говорил я, из сожаленья, а
не из чего другого. Богом прошу, не говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг, каких немного бывает. Смотрите же, не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (
Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков //
Из лож и кресельных рядов.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего //
Не вышло
из пера его, // И
не попал он в цех задорный // Людей, о коих
не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, // Любил методу он
из чувства, // И человека растянуть // Он позволял —
не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (
Что похвалить мы в нем должны).
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь
из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! //
Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Ах, батюшка! ах, благодетель мой! — вскрикнул Плюшкин,
не замечая от радости,
что у него
из носа выглянул весьма некартинно табак, на образец густого кофия, и полы халата, раскрывшись, показали платье,
не весьма приличное для рассматриванья.