Неточные совпадения
В последнее
время, иногда по ночам, его мысли и ощущения почти совсем переменялись в сравнении с всегдашними и большею частию отнюдь не походили на
те, которые выпадали ему на первую половину дня.
Он получил в ответ, что факт изменения и даже раздвоения мыслей и ощущений по ночам во
время бессонницы, и вообще по ночам, есть факт всеобщий между людьми, «сильно мыслящими и сильно чувствующими», что убеждения всей жизни иногда внезапно менялись под меланхолическим влиянием ночи и бессонницы; вдруг ни с
того ни с сего самые роковые решения предпринимались; но что, конечно, все до известной меры — и если, наконец, субъект уже слишком ощущает на себе эту раздвоимость, так что дело доходит до страдания,
то бесспорно это признак, что уже образовалась болезнь; а стало быть, надо немедленно что-нибудь предпринять.
Но в этот раз он едва дал себе
время раздеться, бросился на кровать и раздражительно решил ни о чем не думать и во что бы
то ни стало «сию же минуту» заснуть. И странно, он вдруг заснул, только что голова успела дотронуться до подушки; этого не бывало с ним почти уже с месяц.
Сон до
того взволновал его, что он уже не захотел лечь сию минуту опять и решил с полчаса походить по комнате — «
время выкурить сигару».
В
то же
время и гость, видимо, догадался, что Вельчанинов совершенно узнал его: это блеснуло в его взгляде. В один миг все лицо его как бы растаяло в сладчайшей улыбке.
В конце года, когда разлука была уже неминуема, Вельчанинов был в таком отчаянии при приближении рокового срока, — в отчаянии, несмотря на
то что разлука предполагалась на самое короткое
время, — что предложил Наталье Васильевне похитить ее, увезти от мужа, бросить все и уехать с ним за границу навсегда.
Дайте я сейчас же свезу к ним Лизу… я для
того, чтоб
времени не терять.
Но оказалось препятствие: Лиза решительно воспротивилась, все
время она со страхом прислушивалась, и если бы Вельчанинов, уговаривая Павла Павловича, имел
время пристально к ней приглядеться,
то увидел бы совершенное отчаяние на ее личике.
Он ужасно спешил «узнать». «Давеча меня ошеломило; давеча некогда было соображать, — думал он, вспоминая первую встречу свою с Лизой, — ну а теперь — надо узнать». Чтобы поскорее узнать, он в нетерпении велел было прямо везти себя к Трусоцкому, но тотчас одумался: «Нет, пусть лучше он сам ко мне придет, а я
тем временем поскорее с этими проклятыми делами покончу».
— Да что: вам, говорите: нам; вместе ведь выпьем, неужто нет? — с вызовом, но в
то же
время и с странным каким-то беспокойством засматривал ему в глаза Павел Павлович.
— Это не
тот человек, — горячился и кричал Вельчанинов не слушая, — не
тот, который напредставит сам себе бог знает чего, итоги справедливости и юстиции подведет, обиду свою как урок заучит, ноет, кривляется, ломается, на шее у людей виснет — и глядь — на
то все и
время свое употребил! Правда, что вы хотели повеситься? Правда?
Поспорил он раз с Голубенко, полковником, в собрании, в присутствии дам и дамы его сердца, и счел себя оскорбленным, но обиду скушал и затаил; а Голубенко
тем временем даму сердца его отбил и руку ей предложил.
Он засыпал беспокойно. Что-то новое, еще более спутавшее дело, вдруг откудова-то появившееся, тревожило его теперь, и он чувствовал в
то же
время, что ему почему-то стыдно было этой тревоги. Он уже стал было забываться, но какой-то шорох вдруг его разбудил. Он тотчас же оглянулся на постель Павла Павловича. В комнате было темно (гардины были совсем спущены), но ему показалось, что Павел Павлович не лежит, а привстал и сидит на постели.
Он вспомнил вдруг, что, когда она лежала уже на столе, он заметил у ней один бог знает от чего почерневший в болезни пальчик; это так его поразило тогда, и так жалко ему стало этот бедный пальчик, что тут и вошло ему тогда в голову, в первый раз, отыскать сейчас же и убить Павла Павловича, — до
того же
времени он «был как бесчувственный».
Вообще он казался гораздо развязнее, чем вчера, и в
то же
время проглядывало, что он и робел еще больше вчерашнего. Наружный вид его был особенно любопытен. Г-н Трусоцкий был не только прилично, но и франтовски одет — в легком летнем пиджаке, в светлых брюках в обтяжку, в светлом жилете; перчатки, золотой лорнет, для чего-то вдруг появившийся, белье — были безукоризненны; от него даже пахло духами. Во всей фигуре его было что-то и смешное и в
то же
время наводившее на какую-то странную и неприятную мысль.
Я к вам шел и надежду основал на благородстве особенных чувств вашего сердца, Алексей Иванович, — именно на
тех самых чувствах, которые в последнее
время могли быть в вашем сердце возбуждены-с…
Бесспорно, Надя была лучше всех сестер — маленькая брюнетка, с видом дикарки и с смелостью нигилистки; вороватый бесенок с огненными глазками, с прелестной улыбкой, хотя часто и злой, с удивительными губками и зубками, тоненькая, стройненькая, с зачинавшеюся мыслью в горячем выражении лица, в
то же
время почти совсем еще детского.
Он великолепно изучил искусство болтать в светском обществе,
то есть искусство казаться совершенно простодушным и показывать в
то же
время вид, что и слушателей своих считает за таких же простодушных, как сам, людей.
На вопрос Вельчанинова, во что они играют, отвечали, что во все игры и в горелки, но что вечером будут играть в пословицы,
то есть все садятся и один на
время отходит; все же сидящие выбирают пословицу, например: «Тише едешь, дальше будешь», и когда
того призовут,
то каждый или каждая по порядку должны приготовить и сказать ему по одной фразе.
К его удивлению, слова и совет ужасно поразили Павла Павловича; он тотчас притих, до
того даже, что воротился к обществу как виноватый и покорно принял участие в общих играх; затем его несколько
времени не беспокоили и играли с ним, как со всеми, — и не прошло получасу, как он опять почти что развеселился.
Тем временем Вельчанинов удостоился наконец получить от Нади объяснение ее давешних слов о
том, что она «рада его приезду по одному случаю». Объяснение произошло в уединенной аллее. Марья Никитишна нарочно вызвала Вельчанинова, участвовавшего в каких-то играх и уже начинавшего сильно тосковать, и привела его в эту аллею, где и оставила его одного с Надей.
Очарование, а в
то же
время и недоумение проглядывали и на лицах всех слушательниц; всем как бы казалось, что невозможно и стыдно так петь, а в
то же
время все эти личики и глазки горели и сверкали и как будто ждали и еще чего-то.
— Павел Павлович, зачем вы увозите Алексея Ивановича? — жалобно заворковали девицы, в
то же
время ожесточенно на него посматривая. Надя же так злобно на него поглядела, что он весь покривился, но — не сдался.
— А впрочем, чем же вы хотели сквитаться? — нахмуренно обратился он к нему после довольно продолжительного молчания.
Тот все это
время провожал его по комнате глазами, держа перед собою по-прежнему сложенные руки.
Все неестественное напряжение его в этот день, и без
того уже при сильном расстройстве здоровья за последнее
время, как-то вдруг порвалось, и он обессилел, как ребенок.
Он не слушался и изо всех сил настаивал на необходимости припарок и, сверх
того, двух-трех чашек слабого чаю, выпитых вдруг, — «но не просто горячих-с, а кипятку-с!» — Он побежал-таки к Мавре, не дождавшись позволения, вместе с нею разложил в кухне, всегда стоявшей пустою, огонь, вздул самовар;
тем временем успел и уложить больного, снял с него верхнее платье, укутал в одеяло и всего в каких-нибудь двадцать минут состряпал и чай и первую припарку.
Но во все
время своего сна, до самой
той минуты, когда он проснулся, он видел во сне, что он не спал и что будто бы никак не может заснуть, несмотря на всю свою слабость.
Письмо было старое, на пожелтевшей от
времени бумаге, с выцветшими чернилами, писанное лет десять назад к нему в Петербург, два месяца спустя после
того, как он выехал тогда из Т. Но письмо это не пошло к нему; вместо него он получил тогда другое; это ясно было по смыслу пожелтевшего письма.
Но он так скоро явился с повинною, а вместе с
тем и с таким вновь возрожденным и самоуверенным видом, что «все» тотчас же ему простили его минутное отпадение; даже
те из них, с которыми он перестал было кланяться, первые же и узнали его и протянули ему руку, и притом без всяких докучных вопросов, — как будто он все
время был где-то далеко в отлучке по своим домашним делам, до которых никому из них нет дела, и только что сейчас воротился.
«Если б бросить, на минутку, прямую дорогу и увлечься вправо,
то не более как через две станции можно бы было посетить еще одну знакомую даму, только что возвратившуюся из-за границы и находящуюся теперь в приятном для него, но весьма скучном для нее уездном уединении; а стало быть, являлась возможность употребить
время не менее интересно, чем и в Одессе,
тем более что и там не уйдет…» Но он все еще колебался и не решался окончательно; он «ждал толчка».
Столбняк его был таков, что некоторое
время он, по-видимому, не понимал ничего из
того, что толковала ему раздражительной и быстрой скороговоркой оскорбленная супруга.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в
то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.