Неточные совпадения
Впрочем, если бы папаша о нем и вспомнил (не мог же он
в самом деле не знать о его существовании), то и сам
сослал бы его опять
в избу, так как ребенок все же мешал бы ему
в его дебоширстве.
—
В чужой монастырь со своим уставом не
ходят, — заметил он. — Всех здесь
в скиту двадцать пять святых спасаются, друг на друга смотрят и капусту едят. И ни одной-то женщины
в эти врата не войдет, вот что особенно замечательно. И это ведь действительно так. Только как же я слышал, что старец дам принимает? — обратился он вдруг к монашку.
Бедная девочка не могла
ходить уже с полгода, и ее возили
в длинном покойном кресле на колесах.
«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль не у Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила,
в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет на дворе, придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками
пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
Святейший отец, верите ли: влюбил
в себя благороднейшую из девиц, хорошего дома, с состоянием, дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на шее, компрометировал девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее, к одной здешней обольстительнице
ходит.
Ходила она всю жизнь, и летом и зимой, босая и
в одной посконной рубашке.
Впоследствии Федор Павлович клятвенно уверял, что тогда и он вместе со всеми ушел; может быть, так именно и было, никто этого не знает наверно и никогда не знал, но месяцев через пять или шесть все
в городе заговорили с искренним и чрезвычайным негодованием о том, что Лизавета
ходит беременная, спрашивали и доискивались: чей грех, кто обидчик?
Очень бы надо примолвить кое-что и о нем специально, но мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая, что о Смердякове как-нибудь
сойдет само собою
в дальнейшем течении повести.
Вследствие всех этих соображений он и решился сократить путь,
пройдя задами, а все эти ходы он знал
в городке как пять пальцев.
Тут
в одном месте ему пришлось
проходить даже очень близко от отцовского дома, именно мимо соседского с отцовским сада, принадлежавшего одному ветхому маленькому закривившемуся домишке
в четыре окна.
Эта старуха и дочка впали, однако,
в страшную бедность и даже
ходили по соседству на кухню к Федору Павловичу за супом и хлебом ежедневно.
Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне
прошла, так что
в городе так это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы почтительные, слушались меня во всем и по моему приказу замолчали потом обе, как чугунные тумбы. Конечно, я все тотчас понял. Она вошла и прямо глядит на меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но
в губах и около губ, вижу, есть нерешительность.
Не пугайтесь — ни
в чем вас стеснять не буду, буду ваша мебель, буду тот ковер, по которому вы
ходите…
Федор Павлович ложился по ночам очень поздно, часа
в три,
в четыре утра, а до тех пор все, бывало,
ходит по комнате или сидит
в креслах и думает.
Ибо едва только я скажу мучителям: «Нет, я не христианин и истинного Бога моего проклинаю», как тотчас же я самым высшим Божьим судом немедленно и специально становлюсь анафема проклят и от церкви святой отлучен совершенно как бы иноязычником, так даже, что
в тот же миг-с — не то что как только произнесу, а только что помыслю произнести, так что даже самой четверти секунды тут не пройдет-с, как я отлучен, — так или не так, Григорий Васильевич?
Дмитрий вдруг появился опять
в зале. Он, конечно, нашел тот вход запертым, да и действительно ключ от запертого входа был
в кармане у Федора Павловича. Все окна во всех комнатах были тоже заперты; ниоткуда, стало быть, не могла
пройти Грушенька и ниоткуда не могла выскочить.
Проходя по двору, Алеша встретил брата Ивана на скамье у ворот: тот сидел и вписывал что-то
в свою записную книжку карандашом. Алеша передал Ивану, что старик проснулся и
в памяти, а его отпустил ночевать
в монастырь.
— Ха-ха-ха! Ты не ожидал? Я думаю: где тебя подождать? У ее дома? Оттуда три дороги, и я могу тебя прозевать. Надумал наконец дождаться здесь, потому что здесь-то он
пройдет непременно, другого пути
в монастырь не имеется. Ну, объявляй правду, дави меня, как таракана… Да что с тобой?
— Брат, а ты, кажется, и не обратил внимания, как ты обидел Катерину Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила
в глаза, что вы сами «к кавалерам красу тайком продавать
ходили!» Брат, что же больше этой обиды? — Алешу всего более мучила мысль, что брат точно рад унижению Катерины Ивановны, хотя, конечно, того быть не могло.
Монастырь он обошел кругом и через сосновую рощу
прошел прямо
в скит. Там ему отворили, хотя
в этот час уже никого не впускали. Сердце у него дрожало, когда он вошел
в келью старца: «Зачем, зачем он выходил, зачем тот послал его „
в мир“? Здесь тишина, здесь святыня, а там — смущенье, там мрак,
в котором сразу потеряешься и заблудишься…»
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера глупость
в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без того, как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня все время прятал, за него идет али нет? Ты вчера
ходил к ней, кажется?
Как только он
прошел площадь и свернул
в переулок, чтобы выйти
в Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отделявшуюся от нее лишь канавкой (весь город наш пронизан канавками), он увидел внизу пред мостиком маленькую кучку школьников, всё малолетних деток, от девяти до двенадцати лет, не больше.
Алеша никогда не мог безучастно
проходить мимо ребяток,
в Москве тоже это бывало с ним, и хоть он больше всего любил трехлетних детей или около того, но и школьники лет десяти, одиннадцати ему очень нравились.
— Lise, ты с ума
сошла. Уйдемте, Алексей Федорович, она слишком капризна сегодня, я ее раздражать боюсь. О, горе с нервною женщиной, Алексей Федорович! А ведь
в самом деле она, может быть, при вас спать захотела. Как это вы так скоро нагнали на нее сон, и как это счастливо!
Ваша жизнь, Катерина Ивановна, будет
проходить теперь
в страдальческом созерцании собственных чувств, собственного подвига и собственного горя, но впоследствии страдание это смягчится, и жизнь ваша обратится уже
в сладкое созерцание раз навсегда исполненного твердого и гордого замысла, действительно
в своем роде гордого, во всяком случае отчаянного, но побежденного вами, и это сознание доставит вам наконец самое полное удовлетворение и примирит вас со всем остальным…
— Я бы вам советовал, — с жаром продолжал Алеша, — некоторое время не посылать его вовсе
в школу, пока он уймется… и гнев этот
в нем
пройдет…
Да и нельзя воротиться-то, потому на нас, как каторжная, работает — ведь мы ее как клячу запрягли-оседлали, за всеми
ходит, чинит, моет, пол метет, маменьку
в постель укладывает, а маменька капризная-с, а маменька слезливая-с, а маменька сумасшедшая-с!..
Ах, Алексей Федорович, я два раза
в жизни с ума
сходила, и меня лечили.
Знаете, Lise, мой старец сказал один раз: за людьми сплошь надо как за детьми
ходить, а за иными как за больными
в больницах…
«Пусть благодетель мой умрет без меня, но по крайней мере я не буду укорять себя всю жизнь, что, может быть, мог бы что спасти и не спас,
прошел мимо, торопился
в свой дом.
— Если вы желаете знать, то по разврату и тамошние, и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний
в лакированных сапогах
ходит, а наш подлец
в своей нищете смердит и ничего
в этом дурного не находит. Русский народ надо пороть-с, как правильно говорил вчера Федор Павлович, хотя и сумасшедший он человек со всеми своими детьми-с.
— А я
прошел с переулка через забор прямо
в беседку. Вы, надеюсь, извините меня
в этом, — обратился он к Марье Кондратьевне, — мне надо было захватить скорее брата.
— Ах, можем ли мы на вас обижаться, — протянула Марья Кондратьевна, польщенная извинением Алеши, — так как и Дмитрий Федорович часто этим манером
в беседку
ходят, мы и не знаем, а он уж
в беседке сидит.
Алеша знал, что Иван
в этот трактир почти никогда не
ходил и до трактиров вообще не охотник; стало быть, именно потому только и очутился здесь, подумал он, чтобы сойтись по условию с братом Дмитрием.
Все, что было высшего и благовоспитанного, ринулось к нему
в тюрьму; Ришара целуют, обнимают: «Ты брат наш, на тебя
сошла благодать!» А сам Ришар только плачет
в умилении: «Да, на меня
сошла благодать!
У нас
в Москве,
в допетровскую старину, такие же почти драматические представления, из Ветхого Завета особенно, тоже совершались по временам; но, кроме драматических представлений, по всему миру
ходило тогда много повестей и «стихов»,
в которых действовали по надобности святые, ангелы и вся сила небесная.
У меня на сцене является он; правда, он ничего и не говорит
в поэме, а только появляется и
проходит.
По безмерному милосердию своему он
проходит еще раз между людей
в том самом образе человеческом,
в котором
ходил три года между людьми пятнадцать веков назад.
В народе смятение, крики, рыдания, и вот,
в эту самую минуту, вдруг
проходит мимо собора по площади сам кардинал великий инквизитор.
Тогда это не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда
прошло пятнадцать веков, мы видим, что все
в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более.
С брезгливым и раздражительным ощущением хотел было он
пройти теперь молча и не глядя на Смердякова
в калитку, но Смердяков встал со скамейки, и уже по одному этому жесту Иван Федорович вмиг догадался, что тот желает иметь с ним особенный разговор.
Пройдет ночь, наутро и они тоже, как и Федор Павлович, мучительски мучить меня начнут: «Зачем не пришла, скоро ль покажется», — и точно я опять-таки и пред ними виноват выхожу-с
в том, что ихняя госпожа не явилась.
— На чердак каждый день лазею-с, могу и завтра упасть с чердака. А не с чердака, так
в погреб упаду-с,
в погреб тоже каждый день хожу-с, по своей надобности-с.
Придут по единой ихней злобе али по своей мнительности
в случае примерно моей болезни, усомнятся и пойдут с нетерпения искать
в комнаты, как вчерашний раз: не
прошла ли, дескать, она как-нибудь от них потихоньку.
Но мгновение
прошло для Смердякова благополучно, и Иван Федорович молча, но как бы
в каком-то недоумении, повернул
в калитку.
Встретив Федора Павловича
в зале, только что войдя, он вдруг закричал ему, махая руками: «Я к себе наверх, а не к вам, до свидания», и
прошел мимо, даже стараясь не взглянуть на отца.
Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания, например: уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось
сойти вниз, отпереть дверь,
пройти во флигель и избить Смердякова, но спросили бы вы за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной причины
в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете.
К самому же Федору Павловичу он не чувствовал
в те минуты никакой даже ненависти, а лишь любопытствовал почему-то изо всех сил: как он там внизу
ходит, что он примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он должен был там внизу заглядывать
в темные окна и вдруг останавливаться среди комнаты и ждать, ждать — не стучит ли кто.
Наконец чемодан и сак были готовы: было уже около девяти часов, когда Марфа Игнатьевна взошла к нему с обычным ежедневным вопросом: «Где изволите чай кушать, у себя аль
сойдете вниз?» Иван Федорович
сошел вниз, вид имел почти что веселый, хотя было
в нем,
в словах и
в жестах его, нечто как бы раскидывающееся и торопливое.
В семь часов вечера Иван Федорович вошел
в вагон и полетел
в Москву. «Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва;
в новый мир,
в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на душу его
сошел вдруг такой мрак, а
в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая
в Москву, он вдруг как бы очнулся.