Неточные совпадения
И хозяева Ильи, и сам Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее, чем в одной рубашке, а
к зиме всегда надевали на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но она обыкновенно, давая все надеть на
себя беспрекословно,
уходила и где-нибудь, преимущественно на соборной церковной паперти, непременно снимала с
себя все, ей пожертвованное, — платок ли, юбку ли, тулуп, сапоги, — все оставляла на месте и
уходила босая и в одной рубашке по-прежнему.
— На минутку! Останьтесь еще на одну минуту. Я хочу услышать мнение вот этого человека, которому я всем существом своим доверяю. Катерина Осиповна, не
уходите и вы, — прибавила она, обращаясь
к госпоже Хохлаковой. Она усадила Алешу подле
себя, а Хохлакова села напротив, рядом с Иваном Федоровичем.
— Митя, отведи меня… возьми меня, Митя, — в бессилии проговорила Грушенька. Митя кинулся
к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески. «Ну уж я теперь
уйду», — подумал Калганов и, выйдя из голубой комнаты, притворил за
собою обе половинки дверей. Но пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку на кровать и впился в ее губы поцелуем.
«Измученный, осмеянный, голодный, продавший часы на это путешествие (имея, однако, на
себе полторы тысячи рублей — и будто, о, будто!), мучаясь ревностью по оставленному в городе предмету любви, подозревая, что она без него
уйдет к Федору Павловичу, он возвращается наконец в город.
— Она письмо одно получила, сегодня, ее очень встревожило. Очень. Слишком уж даже. Я заговорил о тебе — просила замолчать. Потом… потом сказала, что, может, мы очень скоро расстанемся, потом стала меня за что-то горячо благодарить; потом
ушла к себе и заперлась.
Неточные совпадения
— Вот ключ! (Он вынул его из левого кармана пальто и положил сзади
себя на стол, не глядя и не оборачиваясь
к Дуне.) Берите;
уходите скорей!..
Последний, если хотел, стирал пыль, а если не хотел, так Анисья влетит, как вихрь, и отчасти фартуком, отчасти голой рукой, почти носом, разом все сдует, смахнет, сдернет, уберет и исчезнет; не то так сама хозяйка, когда Обломов выйдет в сад, заглянет
к нему в комнату, найдет беспорядок, покачает головой и, ворча что-то про
себя, взобьет подушки горой, тут же посмотрит наволочки, опять шепнет
себе, что надо переменить, и сдернет их, оботрет окна, заглянет за спинку дивана и
уйдет.
«Что они такое говорят обо мне?» — думал он, косясь в беспокойстве на них. Он уже хотел
уйти, но тетка Ольги подозвала его
к столу и посадила подле
себя, под перекрестный огонь взглядов всех собеседников.
— Вот еще выдумал что —
уйти! Поди-ка ты лучше
к себе.
С полгода по смерти Обломова жила она с Анисьей и Захаром в дому, убиваясь горем. Она проторила тропинку
к могиле мужа и выплакала все глаза, почти ничего не ела, не пила, питалась только чаем и часто по ночам не смыкала глаз и истомилась совсем. Она никогда никому не жаловалась и, кажется, чем более отодвигалась от минуты разлуки, тем больше
уходила в
себя, в свою печаль, и замыкалась от всех, даже от Анисьи. Никто не знал, каково у ней на душе.