Неточные совпадения
— Я нарочно
и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства уклоняетесь, хотя все-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам докажу; за
тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся, если хочешь,
и ты. Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь явиться к отцу игумену,
надо извиниться в том, что мы с вами там накутили…
— Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, — что это фон Зон! Что это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Да как
ты вырвался оттуда? Что
ты там нафонзонил
такого и как ты-то мог от обеда уйти? Ведь
надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!..
— А когда они прибудут, твои три тысячи?
Ты еще
и несовершеннолетний вдобавок, а
надо непременно, непременно, чтобы
ты сегодня уже ей откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу, дело на
такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я
тебя к отцу пошлю.
— Ну
так, значит,
и я русский человек,
и у меня русская черта,
и тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в этом же роде. Хочешь, поймаю. Побьемся об заклад, что завтра же поймаю. А все-таки говори: есть Бог или нет? Только серьезно! Мне
надо теперь серьезно.
— Врешь! Не
надо теперь спрашивать, ничего не
надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его
и без того, как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да
и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он
так тщательно от меня все время прятал, за него идет али нет?
Ты вчера ходил к ней, кажется?
Маменьку да сестриц усадим, закроем их, а сами сбоку пойдем, изредка
тебя подсажу, а я тут подле пойду, потому лошадку свою поберечь
надо, не всем же садиться,
так и отправимся.
— Непременно
так, полюбить прежде логики, как
ты говоришь, непременно чтобы прежде логики,
и тогда только я
и смысл пойму. Вот что мне давно уже мерещится. Половина твоего дела сделана, Иван,
и приобретена:
ты жить любишь. Теперь
надо постараться
тебе о второй твоей половине,
и ты спасен.
— Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего
надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь
и толкует. Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься.
Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши али вовсе не веруеши?» — вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь
так?
— Пожалуй что
и так, — улыбнулся Алеша. —
Ты ведь не смеешься теперь
надо мною, брат?
— Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли Бог
и есть ли бессмертие, или, как вот
ты говоришь, вопросы с другого конца, — конечно, первые вопросы
и прежде всего, да
так и надо, — проговорил Алеша, все с тою же тихою
и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.
Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы
и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах
и что их
надо восстановить, вновь придумать
и сочинить, чтоб внести опять в книги,
и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов —
и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но
такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но
и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю мира
и человечества, — то думаешь ли
ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе
и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены
тебе тогда могучим
и умным духом в пустыне?
— Говорю
тебе, вести жду, золотой одной
такой весточки,
так что Митеньки-то
и не
надо бы теперь вовсе.
— Знаешь
ты, что
надо дорогу давать. Что ямщик,
так уж никому
и дороги не дать, дави, дескать, я еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека, нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь — наказуй себя… если только испортил, если только загубил кому жизнь — казни себя
и уйди.
— Правда это, батюшка Дмитрий Федорович, это вы правы, что не
надо человека давить, тоже
и мучить, равно как
и всякую тварь, потому всякая тварь — она тварь созданная, вот хоть бы лошадь, потому другой ломит зря, хоша бы
и наш ямщик…
И удержу ему нет,
так он
и прет, прямо
тебе так и прет.
—
И все-то им поздно,
и все-то им нельзя! — почти взвизгнула в досаде Грушенька. — Сами скучные сидят,
так и другим чтобы скучно было. Пред
тобой, Митя, они все вот этак молчали
и надо мной фуфырились…
— Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, — начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович,
и все взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти сострадание к несчастному, — я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам
и передал хозяйским дочерям,
и с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов,
и я ее уговорил, слышь
ты? — уговорил
и успокоил, внушил, что
тебе надо же оправдаться,
так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на
тебя тоски, не то
ты можешь смутиться
и на себя неправильно показать, понимаешь?
—
И пупырь. Что
тебе, что я опоздала, значит,
так надо, коли опоздала, — бормотала Агафья, принимаясь возиться около печки, но совсем не недовольным
и не сердитым голосом, а, напротив, очень довольным, как будто радуясь случаю позубоскалить с веселым барчонком.
— Нет, нет,
надо, непременно посмотри…
Ты развлечешься. Я нарочно привел…
такая же лохматая, как
и та… Вы позволите, сударыня, позвать сюда мою собаку? — обратился он вдруг к госпоже Снегиревой в каком-то совсем уже непостижимом волнении.
И вот
надо ж
так, что в ту ж секунду все мужики увидали нас, ну
и загалдели разом: «Это
ты нарочно!» — «Нет, не нарочно».
А все-таки теперь рано решать, потому
надо ждать приговора: приговор выйдет, тогда
ты и решишь судьбу.
— Слушай, — проговорил Иван Федорович, словно опять начиная теряться
и что-то усиливаясь сообразить, — слушай… Я много хотел спросить
тебя еще, но забыл… Я все забываю
и путаюсь… Да! Скажи
ты мне хоть это одно: зачем
ты пакет распечатал
и тут же на полу оставил? Зачем не просто в пакете унес…
Ты когда рассказывал, то мне показалось, что будто
ты так говорил про этот пакет, что
так и надо было поступить… а почему
так надо — не могу понять…
Ну как же, как же бы он не понял, что я в глаза ему прямо говорила: «
Тебе надо денег для измены мне с твоею тварью,
так вот
тебе эти деньги, я сама
тебе их даю, возьми, если
ты так бесчестен, что возьмешь!..» Я уличить его хотела,
и что же?
Даже ямщику в дороге крикнул: „Знаешь ли, что
ты убийцу везешь!“ Но договорить все-таки ему нельзя было:
надо было попасть сперва в село Мокрое
и уже там закончить поэму.
— За то
и любила
тебя, что
ты сердцем великодушен! — вырвалось вдруг у Кати. — Да
и не
надо тебе мое прощение, а мне твое; все равно, простишь аль нет, на всю жизнь в моей душе язвой останешься, а я в твоей —
так и надо… — она остановилась перевести дух.