Неточные совпадения
Приезжая дама помещица, взирая на всю сцену разговора
с простонародьем и благословения его, проливала тихие слезы и
утирала их платочком. Это была чувствительная светская дама и
с наклонностями во многом искренно добрыми. Когда старец подошел наконец и к ней, она встретила его восторженно...
— Не мудрено, Lise, не мудрено… от твоих же капризов и со мной истерика будет, а впрочем, она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась
утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли к дому, она вскрикнула и
с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою прежнюю комнату перевезть…
Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе
с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
А Ниночку прописал купать в каком-то растворе, в горячих ваннах таких, да ежедневно
утром и вечером, так где ж нам было сочинить такое леченье-с, у нас-то, в хоромах-то наших, без прислуги, без помощи, без посуды и воды-с?
— Люблю, Иван. Брат Дмитрий говорит про тебя: Иван — могила. Я говорю про тебя: Иван — загадка. Ты и теперь для меня загадка, но нечто я уже осмыслил в тебе, и всего только
с сегодняшнего
утра!
—
Утром? Я не говорил, что
утром… А впрочем, может, и
утром. Веришь ли, я ведь здесь обедал сегодня, единственно чтобы не обедать со стариком, до того он мне стал противен. Я от него от одного давно бы уехал. А ты что так беспокоишься, что я уезжаю. У нас
с тобой еще бог знает сколько времени до отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!
Потом он
с великим недоумением припоминал несколько раз в своей жизни, как мог он вдруг, после того как расстался
с Иваном, так совсем забыть о брате Дмитрии, которого
утром, всего только несколько часов назад, положил непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не воротиться на эту ночь в монастырь.
— Я завтра в Москву уезжаю, если хочешь это знать, — завтра рано
утром — вот и все! —
с злобою, раздельно и громко вдруг проговорил он, сам себе потом удивляясь, каким образом понадобилось ему тогда это сказать Смердякову.
Впрочем, встал он
с постели не более как за четверть часа до прихода Алеши; гости уже собрались в его келью раньше и ждали, пока он проснется, по твердому заверению отца Паисия, что «учитель встанет несомненно, чтоб еще раз побеседовать
с милыми сердцу его, как сам изрек и как сам пообещал еще
утром».
Алеша накануне не мог разыскать его
утром, а брат Иван в тот же день не мог устроить
с ним свидания в трактире.
На другой же день после разговора своего
с Алешей в поле, после которого Митя почти не спал всю ночь, он явился в дом Самсонова около десяти часов
утра и велел о себе доложить.
Он выслушал историю о падении в погреб, затем о падучей, приезде доктора, заботах Федора Павловича;
с любопытством узнал и о том, что брат Иван Федорович уже укатил давеча
утром в Москву.
Две младшие дочери, в храмовой праздник али отправляясь куда в гости, надевали голубые или зеленые платья, сшитые по-модному,
с обтяжкою сзади и
с аршинным хвостом, но на другой же день
утром, как и во всякий день, подымались чем свет и
с березовыми вениками в руках выметали горницы, выносили помои и убирали сор после постояльцев.
— Господа, — начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, — я… я ничего! Не бойтесь, — воскликнул он, — я ведь ничего, ничего, — повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. — Я… Я тоже еду. Я до
утра. Господа, проезжему путешественнику… можно
с вами до
утра? Только до
утра, в последний раз, в этой самой комнате?
— И вообще, если бы вы начали вашу повесть со систематического описания всего вашего вчерашнего дня
с самого
утра? Позвольте, например, узнать: зачем вы отлучались из города и когда именно поехали и приехали… и все эти факты…
— Так вы бы так и спросили
с самого начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а
с третьеводнишнего дня,
с самого
утра, тогда и поймете, куда, как и почему я пошел и поехал. Пошел я, господа, третьего дня
утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, — это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило…
— Вы обо всем нас можете спрашивать, —
с холодным и строгим видом ответил прокурор, — обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый вопрос. Мы нашли слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете, лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно сильном, может быть, в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни. Медик, бывший
с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет, может быть, и до
утра.
— Ночью пир горой. Э, черт, господа, кончайте скорей. Застрелиться я хотел наверно, вот тут недалеко, за околицей, и распорядился бы
с собою часов в пять
утра, а в кармане бумажку приготовил, у Перхотина написал, когда пистолет зарядил. Вот она бумажка, читайте. Не для вас рассказываю! — прибавил он вдруг презрительно. Он выбросил им на стол бумажку из жилетного своего кармана; следователи прочли
с любопытством и, как водится, приобщили к делу.
Митя встал и подошел к окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла окошек. Виднелась прямо под окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой мгле, черные, бедные, неприглядные ряды изб, еще более, казалось, почерневших и победневших от дождя. Митя вспомнил про «Феба златокудрого» и как он хотел застрелиться
с первым лучом его. «Пожалуй, в такое
утро было бы и лучше», — усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к «истязателям...
В существенном же явилось одно показание панов, возбудившее необыкновенное любопытство следователей: это именно о том, как подкупал Митя, в той комнатке, пана Муссяловича и предлагал ему три тысячи отступного
с тем, что семьсот рублей в руки, а остальные две тысячи триста «завтра же
утром в городе», причем клялся честным словом, объявляя, что здесь, в Мокром,
с ним и нет пока таких денег, а что деньги в городе.
Все время он ютился там внизу подле Грушеньки, сидел
с нею молча и «нет-нет да и начнет над нею хныкать, а глаза
утирает синим клетчатым платочком», как рассказывал потом Михаил Макарович.
И вот надобно же было так случиться к довершению всех угнетений судьбы, что в эту же самую ночь,
с субботы на воскресенье, Катерина, единственная служанка докторши, вдруг и совсем неожиданно для своей барыни объявила ей, что намерена родить к
утру ребеночка.
Даже до самого этого последнего дня сам Смуров не знал, что Коля решил отправиться к Илюше в это
утро, и только накануне вечером, прощаясь со Смуровым, Коля вдруг резко объявил ему, чтоб он ждал его завтра
утром дома, потому что пойдет вместе
с ним к Снегиревым, но чтобы не смел, однако же, никого уведомлять о его прибытии, так как он хочет прийти нечаянно.
Действительно, к воротам дома подъехала принадлежавшая госпоже Хохлаковой карета. Штабс-капитан, ждавший все
утро доктора, сломя голову бросился к воротам встречать его. Маменька подобралась и напустила на себя важности. Алеша подошел к Илюше и стал оправлять ему подушку. Ниночка, из своих кресел,
с беспокойством следила за тем, как он оправляет постельку. Мальчики торопливо стали прощаться, некоторые из них пообещались зайти вечером. Коля крикнул Перезвона, и тот соскочил
с постели.
Та еще рано
утром присылала к нему Феню
с настоятельною просьбой зайти к ней.
Почему
с отвращением вспоминал это потом, почему на другой день
утром в дороге так вдруг затосковал, а въезжая в Москву, сказал себе: «Я подлец!» И вот теперь ему однажды подумалось, что из-за всех этих мучительных мыслей он, пожалуй, готов забыть даже и Катерину Ивановну, до того они сильно им вдруг опять овладели!
На другое
утро он лишь
с презрением вспоминал о Смердякове и о насмешках его.
И вот прошло двадцать три года, я сижу в одно
утро в моем кабинете, уже
с белою головой, и вдруг входит цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать, но он поднял палец и смеясь говорит: «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist!
Затем предоставлено было слово самому подсудимому. Митя встал, но сказал немного. Он был страшно утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости и силы,
с которым он появился
утром в залу, почти исчез. Он как будто что-то пережил в этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному, чего он прежде не понимал. Голос его ослабел, он уже не кричал, как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее.